Встречи на море http://kep-taki.ru и на пляже.... Sun, 02 Jun 2013 14:33:55 +0000 ru-RU hourly 1 https://wordpress.org/?v=4.8.5 СОЛОВЕЙ http://kep-taki.ru/solovej/ Sun, 02 Jun 2013 14:33:55 +0000 http://kep-taki.ru/?p=17 Читать далее СОЛОВЕЙ]]> СоловейПлеск воды, блеск звезды, трепетанье ветвей, Влажных роз молодое цветенье… И поет соловей, друг цветов соловей, Прославляя весны вдохновенье. Над цветами уснувшими в лунную даль Соловьиная льется газаль
Ты постой, соловей. Ты не пой, соловей, Дай, свой голос попробую я… Может быть, этой песне весенней моей Улыбнутся сердечно друзья.
Короткое стихотворение.
Я спою про счастливую долю мою, Про любимую землю спою.
Ведь недаром шутливо друзья соловьем Называют счастливца-поэта. Может, это и так, коль поем мы вдвоем, Коль поем с соловьем до рассвета. И струится в цветущую ясную даль Соловьиная наша газаль.

]]>
РАДИСТ С «АЛЬБАТРОСА» http://kep-taki.ru/radist-s-albatrosa/ Mon, 03 Dec 2012 19:11:57 +0000 http://kep-taki.ru/?p=10 Читать далее РАДИСТ С «АЛЬБАТРОСА»]]> катерВ вахтенном журнале катера «Альбатрос» 16 июля 195… года было записано, что трехчасовое опоздание с выходом в рейс произошло из-за неисправности баллона со сжатым воздухом для запуска мотора. На самом деле отвалку катера задержало опоздание помощника капитана Щурова. Ему долго подавали призывные гудки, пустили в ход даже мощную сирену, которой пользовались только в исключительных случаях, чаще всего в туман. Весь рыбачий поселок слышал эти сигналы, однако Щуров не появлялся. Матрос, посланный капитаном разыскать его, вернулся ни с чем.
На пирсе проводить в дальнее плавание «Альбатрос» собралась толпа проворных мальчишек. Ребята, носившие матросские тельняшки, отлично знали достоинства и недостатки всех катеров, приписанных к этому байкальскому рыболовному заводу. «Альбатрос», самый быстроходный и самый красивый катер, пользовался у них особой любовью.
Знатоки говорят, что нет на свете прозрачнее байкальской воды. Возле пирса дно просматривалось так хорошо, будто здесь было не двенадцать метров глубины, а каких-нибудь два — три. Среди высоких зеленоватых губок, похожих на оленьи рога, мелькали стаи мальков, неторопливо проплывали невзрачные бычки-ширококрылки с большими плавниками.
Неосторожная щеголиха, провожая в дальнее плавание моряка, захотела пуховкой обмахнуть лицо и уронила пудреницу. Кругленькая, она лежал_а теперь на песчаном дне, посверкивая сквозь толщу воды серебряной плоскостью под почти прямыми лучами солнца.
Эта пудреница привлекла внимание мальчишек. Завязался азартный спор, кто скорее достанет пудреницу со «дна морского», и тельняшки мигом полетели на песок.
Вся команда «Альбатроса» и палубные пассажиры увлеченно следили за соревнованием пловцов. Мало кому удавалось достигнуть дна, а те, что смогли нырнуть на такую глубину, не успевали разыскать пудреницу и, посиневшие от холодной воды, появлялись на поверхности с горстью песка и камешков.
Никто не заметил, как в самый разгар соревнования прыгунов на берегу появился помощник капитана Щуров. Это был высокий человек с лицом нездорового цвета, испещренным синими прожилками. Не очень твердо ступая, он дошел до края пирса и остановился. Возле его ног сидела безобидная черная собака Котлета, неизменный и верный спутник береговых мальчишек.
Воспаленно-мутными глазами Щуров мрачно оглядел всех.
Очередной неудачный охотник за пудреницей выбирался на пирс. В эту минуту Щуров, покосившись на пассажиров, рас-считанно точно ударил .ногой под брюхо Котлету. Взвизгнув, собака взлетела и шлепнулась в воду. Через несколько секунд она вынырнула и закрутилась, как волчок. Кругом стояли гладкие просмоленные сваи, где-то высоко виднелись склоненные головы ребят. Они встревоженно кричали: «Котлета!.. Котлета!..» — и свистели.
Сделав еще один круг, Котлета поняла, где ее спасение, и, часто перебирая лапами, высунув из воды красноватый нос, быстро поплыла к далекому берегу. Мальчишки кинулись с пирса встречать друга.
Щуров, криво усмехнувшись, шагнул через борт на палубу катера и прошел сквозь толпу пассажиров, заставляя всех расступиться.
Проходя мимо студента Толи Рожкова, одетого в пеструю спортивную рубашку и бумажные брюки, Щуров услышал, как тот пренебрежительно и громко сказал соседу:
— Тоже богатырство — собаку сбросить…
Помощник капитана чуть замедлил шаги, покосился угрюмо, увидел гневно потемневшие глаза Толи, но ничего не сказал и прошел в рубку.
Над поселком пронеслись долгожданных три гудка отплытия, загремела якорная цепь, и зашумела за кормой голубая вода. Катер наконец отвалил от пристани.
Ребята восхищенно смотрели, как белоснежный «Альбатрос» гордо разворачивался на виду поселка, поднимая на спокойной воде высокие пенные буруны и быстро набирая ход.
В рубке Щуров пробыл недолго. Свидетелей его разговора с капитаном Толченовым не было, но несомненно, Щурову и на этот раз сошло с рук нарушение дисциплины. Тут же радист Яша Горин получил приказ сделать ложную запись в вахтенном журнале. Это приказание он беспрекословно выполнил.
«Альбатрос» шел на дальний промысел в северной части Байкала, загрузив трюм солью, снастями и продуктами для рыбаков. Рейс рассчитывали закончить через неделю.
Студент Толя Рожков всматривался в берега Байкала. Желтые, залитые ярким солнцем песчаные бухты сменялись темными, грозными скалами. На вершинах, по крутым склонам ущелий густо зеленели лиственницы.
Миновали рыбачий поселок — несколько домов на пустынном берегу. Тонкими кружевами казались развешанные для просушки сети. Дымил костер. Девушка помахала цветным платком, желая счастливого плавания. Эти берега Толе были хорошо знакомы, но всякий раз он любовался ими.
Через месяц он вернется с первой практики в Иркутск. Привезет множество рассказов о большом, хорошо поставленном животноводческом совхозе, о живописных берегах Байкала, о жизни моряков и рыбаков, о бурятах-скотоводах. Немногие из его товарищей бывали в таких малообжитых местах. Всегда, когда запоют при нем «Славное море, священный Байкал!», он будет вспоминать свои поездки на катерах, восходы и закаты.красивые и суровые оерега, ясные, как сегодня, дни и внезапные штормы.
Раскаленный солнечный диск опускался в Байкал, окрашивая в малиновый цвет воду. Яркий июльский день переходил в вечер, тени деревьев и скал на берегу вытягивались, леса казались еще гуще. Посвежело, и Толя накинул на плечи ватник.
Щуров после неприятного разговора с капитаном Толчено-вым спустился в носовой кубрик, присел на койку, прислушиваясь к четкому стуку мотора, вспоминая подробности вчерашнего крупного «загула» с друзьями, очередной ссоры с женой. Все Щурову виделось в черном свете, болела голова, тянуло сорвать на ком-нибудь нарастающее раздражение.
Он тяжело встал и поднялся на палубу, занятую попутными пассажирами. На носу просторно расположилась, словно на берегу у костра, рыбацкая семья: отец-патриарх, лет шестидесяти, с роскошной черной бородой и зеленоватыми насмешливыми глазами, двое добродушных сыновей-великанов в хромовых новых сапогах. Шустрая дочь с яркими полными губами и тяжелой черной косой, смеясь, что-то рассказывала, гибко раскачиваясь. Она разложила на чемодане вместо салфетки газету и резала копченую рыбу. Мужчины снисходительно слушали ее. На корме среди пустых бочек, связок канатов и сетей дружески, рядком, улеглись рыбаки, решив подремать часок — другой до пристани.
Тут же на корме Щуров увидел и светловолосого студента в пестрой спортивной рубашке. Студент читал книгу, но часто отрывался от нее и, щуря глаза, подолгу смотрел на проплывающий мимо берег.
Щуров вспомнил пренебрежительную фразу студента, и его охватил прилив неистовой злобы. «Опять Толченов пассажиров повез. Тряпка! Никому отказать не может. Пароходники мы, что ли?» — подумал он. Будь его власть, он немедленно высадил бы всех на каменистом берегу, мимо которого проходил «Альбатрос», очистил бы палубу ото всех попутчиков и в первую очередь от студента.
Но не было повода придраться. Щуров все в том же мрачно-подавленном настроении опять спустился в кубрик и лег на койку.
Через несколько минут он вызвал к себе радиста Яшу Горина и отдал приказ, который повлек за собой многие неприятные последствия.
Помощник капитана приказал собрать с пассажиров деньги за проезд. Такие случаи, когда пассажиры-попутчики расплачивались за проезд деньгами или рыбой, бывали. Эти деньги принимали молчаливо, с некоторой долей стыда за «левый заработок», и старались не говорить о них между собой.
Но никогда еще такое приказание не отдавалось так откровенно.
Радист замялся.
—    Ну? — сказал Щуров.
— Капитану доложить?
—    Толченову известно,— буркнул Щуров.— Топай!
Яша Горин, самый молодой член экипажа, первый год пл-
вал на Байкале. Жизнь среди бывалых моряков, да еще на т1 ком катере очень увлекала его. Щеголеватый капитан Толче нов, в ловко сидящем свежем, словно только сшитом формен ном кителе, нравился радисту своим спокойным характером строгой требовательностью к команде. Поверив Щурову, Яш не сомневался в необходимости выполнить неприятный приказ
Независимо насвистывая, он вышел на палубу и остановил ся, заложив руки в карманы брюк и покачиваясь с носков н пятки. Яша щеголял этой свободной позой бывалого моряка Катер шел хорошо, буравя и пеня воду, ветер приятно вея. в лицо. Три чайки летели следом, не отставая, словно не собираясь покидать моряков во все плавание.
Послышался звонкий смех девушки, угощавшей отца и братьев. Отец добродушно посматривал на всех зоркими глазами, прикрытыми кустистыми бровями.
Яша перестал свистеть, вынул руки из карманов брюк, прошелся с озабоченным лицом по палубе, придумывая первую внушительную фразу о деньгах, и остановился возле рыбачьей семьи.
Старик поднял голову и, посмеиваясь в бороду, сказал благодушно радисту, показав на пустую бутылку и новые сапоги сыновей:
—    Покупки обмывали… Чтобы, значит, носить без протирки. Ну-ка, сынок, к рыбацкому столу! Ребята, дайте место….
—    Спасибо,— буркнул Яша, несколько сбитый с толку.
—    А чего спасибо,—’Низковатым задорным голосом сказала девушка.— Вы вот попробуйте нашего омуля, а потом спасибо говорите.— И она потеснилась к братьям, освобождая место возле себя.
Яша потерянно молчал. Рыбачка, лукаво посматривая на смущенного радиста, быстрым движением руки перекинула за спину косу и сказала:
—    А я вас знаю. Вас Яшей зовут. Вы к нам в Песчанку зимой на коньках прибегали. Садитесь…
Радист знал за собой умение быстро краснеть. Уши у него начали наливаться пунцовым цветом.
—    Некогда,— торопливо произнес радист.— На вахте…
Круто повернувшись, он пошел на корму, с усилием отрывая от палубы тяжелые ноги. Решимость разом оставила его. Девушка напомнила Яше зимние веселые вылазки с товарищами в рыбачий поселок. Надев коньки, они мчались по гладкому льду Байкала за двадцать километров посмотреть в клубе кинокартину, потанцевать с бойкими рыбачками. Весело проходили эти вечера.
Почему он не помнит этой девушки? Она-то его заприметила, даже имя запомнила…
Толя Рожков стоял на корме, облокотившись о поручни. Он кинул кусок хлеба, и чайка сверкнула крыльями. Казалось, что она потанцевала на стеклянном гребне волны, едва касаясь его тонкими лапами, подхватила кривым клювом хлеб и поднялась в воздух.
Толя улыбнулся радисту. Они и раньше встречались на этом катере.
—    Это что там? — спросил Толя.
На берегу среди зелени, подступавшей к самому берегу, белели три домика с красными черепичными крышами и чернели тонкие мачты антенны.
—    Станция Академии наук. Ученые Байкал изучают.
—    Сколько тут интересного! Хорошая у вас работа, много видите. Давно плаваете?
—    Да уж пришлось,— солгал для солидности Яша
—    И все на этсм катере?
—    Моряки без нужды судно не меняют.
—    Чего помощник сегодня такой хмурый?
—• Нездоровится ему.
—    Скажите, он хороший человек? — проверяя свои впечатления, спросил Толя.
—    Чем же плох? — возразил, насторожившись, Яша.— Моряк стоящий, его ценят.
—    Моряк, может быть, и хороший, но человек плохой. Разве так не бывает?
На это Яша не ответил. Да и не смог бы ответить честно. Противоречиво и сложно было его отношение к помощнику капитана.
Временами Яше казалось, что капитан Толченое слишком потворствует Щурову, напрасно смотрит сквозь пальцы на его проступки, вредит этим службе. По рассказам матросов он знал, что еще в прошлом году Толченов плавал у Щурова помощником, очень многим ему обязан. Щуров, опытный капитан, знал все фарватеры, бухты и заливы Байкала. Позволяя себе нарушать дисциплину, убежденный, что место на капитанском мостике за ним сохраняется прочно, Щуров не особенно ого чался многочисленными взысканиями.
В эту навигацию его неожиданно отстранили от должност1 Толченое занял место Щурова. Наверное, старая дружба м шала Толченову быть таким же требовательным к помощник как к остальным членам экипажа.
И все-таки Яша Горин думал: «Главное в Щурове не ег недостатки, а достоинства моряка. Не одну бурю и шторм ви дел на Байкале Щуров: настоящий опыт дается годами. Эт надо ценить».
Радист и студент постояли немного рядом, всматриваясь быстро бегущую воду. Яша отошел, полный сомнений и тревог Пускай Щуров ругается, не будет он собирать деньги с пас сажиров.
Махнув рукой, готовый выслушать самый резкий разнос Яша решительно направился в кубрик.
Щуров не спал, лежал, вытянувшись, во всю длину койки, упираясь ногами в переборку, закинув руки за голову.
Спускаясь по трапу, радист собирался начистоту сказать все, что думает. Но, увидев Щурова, сам не понимая, как это получилось, Яша сказал с досадой:
—    Не хотят платить…
Щуров чуть скосил на Горина глаза.
—    Не собрал? — холодно спросил он.
—    Говорю: не платят…
—    Эх, ты, малек!— брезгливо процедил Щуров.— Не умеешь разговаривать. Позови Кошелева. От него не отделаются.
Матрос Кошелев, рослый рыжеволосый парень, который явно часто использует Aveda, быстро сбежал по трапу к помощнику капитана и так же быстро появился снова на палубе. Следом за ним поднялся и Щуров. Он заступал на вахту. Капитан опустился в каюту.
Яша Горин в радиорубке услышал громкий и грубый голос Кошелева:
—    Эй, пассажиры! Готовьте деньги за проезд. Доставайте бумажники!
Яша надел наушники, соединился с диспетчерской рыбозавода и передал сообщение, что катер проходит мыс Сторожевой.
Закончив передачу и сделав отметку в журнале, радист снял наушники. На палубе шумели, громче всех кричал Кошелев:
—    Ты это брось! Привыкли на дармовщинку кататься. А ну, гони монету!
Яша приоткрыл дверь и выглянул из рубки. Друг против друга стояли с злыми лицами Кошелев и старый рыбак.
—    Ах, ты, падло! — гневно говорил бородач.— Ты с кого это, гнилая душа, деньги требуешь? Какие мы тебе пассажиры? Своих рыбаков обираете? Есть у меня деньги, но шиш ты от меня получишь.
Внезапно между ними встал рослый старший сын, взял мо-4 гучими руками за плечи матроса и легко заставил отступить.
—    Отойди! — с угрозой произнес рыбак.— И ближе, чем за три метра, не подходи. Худо может быть! Память, например, могу отшибить. Понял? Себе закажи да и всем матросам передай: на нашей тони не появляйтесь.
—    Ты тут не хозяйничай — не на берегу! — хорохорился Кошелев, стараясь сбросить с плеч тяжелые руки рыбака.
—    Там я с тобой время не тратил бы — дунул бы на тебя, как на одуванчик… Пушком бы разлетелся…
Рыбак добродушно рассмеялся и снял руки с плеч Кошелева.
Вокруг собралась толпа. Униженный публичным оскорблением, Кошелев оглянулся. Пассажиры расходились по своим местам. Матрос схватил за рукав телогрейки молодую женщину.
—    Бесплатно не повезем: клади деньги.
Женщина шла, не оборачиваясь, но Кошелев не отпускал ее руки. Опять поднялась перебранка, возмущенно заговорили разом многие.
Яша захлопнул дверцу рубки и присел к столу. Ему было стыдно за все, что происходит на палубе. «Неужели капитан разрешил такое?» — думал он.
Разнесся гудок. Катер подходил к Харанцам — небольшой пристани возле рыбачьего поселка.
Шум переместился на корму.
Яша вышел из рубки и увидел Толю Рожкова. С побледневшим от волнения лицом студент стоял перед наглым Кошеле-вым и что-то торопливо говорил ему. Явно издеваясь, матрос презрительно смотрел на студента и упрямо повторял:
—    Ничего не знаю… Сел на катер — плати. Вам на проезд деньги выдают — командировочные.
—    Товарищ радист! — кинулся к Горину Толя.— Что же ваши товарищи делают? Нет у меня сейчас денег.
Яша нагнул голову и быстро шмыгнул мимо. Студент гневно сказал:
—    Разве так могут поступать моряки? Вы пираты!
Кошелев захохотал.
Щуров стоял на носу, всматриваясь в приближающийся берег, вслушиваясь в перебранку. Берег уже окутывала вечерняя темнота. Вспыхивали огоньки в рассыпанных по угорьям домах. «Альбатрос» замедлил ход. Мотор перестал работать, и Щуров прошел проследить, как будут бросать якорь. Рысью пробежал Кошелев и, довольный, крикнул что-то Щурову.
Загремела якорная цепь, и катер встал, покачиваясь. Последние волны побежали к берегу. Оттуда доносилась песня.
—    Спускай подъездок! — послышалась команда Щурова.
Матросы подвели лодку к трапу. Помощник капитана встал
рядом с Кошелевым. Первыми подошли рыбак с сыновьями и дочерью.
—    Эти не заплатили,— злорадно сообщил Кошелев и чуть-чуть отодвинулся от трапа.
Решительные лица старика и сыновей не обещали ничего доброго, и Щуров, нахмурившись, посторонился, молча пропустил их. Пока мужчины спускались, девушка оглянулась на матросов, увидела Яшу и громко, раздельно, чтобы все слышали, сказала:
—    Хорошие моряки на Байкале появились! Взятки стали брать. Получите с меня, если своих денег не хватает.— И опустила руку в карман жакета.
—    Не задерживай! — прикрикнул Щуров.
—    Не ори! Полегче!..— отозвался снизу угрожающий голос.
—    В каждом городе свой дурак водится!—дерзко сказала рыбачка.— У вас их полна палуба. Лови! — крикнула она Яше, кидая скомканную пятерку.— Выпей за свое здоровье! — И ловко перекинула ноги через борт, показала Яше язык и быстро по трапу спустилась в лодку.
Бумажка упала к самым ногам радиста.
—    Подбери! — бросил Щуров, но Яша круто повернулся и пошел к себе в рубку.
—    Тоже мне! — презрительно протянул Кошелев и поднял деньги.
Помощник капитана пропустил остальных пассажиров, сходивших на этой пристани, не считая, забрал у Кошелева деньги и тоже сошел в подъездок.
—    Собирай с остальных! — громко крикнул он снизу.
—    Есть! — готовно отозвался Кошелев.
Толя Рожков видел все, что произошло у трапа. Он прошел на свое место на корме, подавленный этой историей. Грубый произвол, внезапное превращение матросов из добродушно-приветливых в развязно-наглых потрясло его. Что с ними случилось? Почему даже этот хороший молодой моряк-радист с таким приятным широким лицом, с россыпью мальчишеских веснушек на курносом лице, сияющими голубыми глазами оказался не лучше других в команде? Трусливо взглянул на него и поскорее смылся. Умыл руки, не захотел помочь!
Толя рад был заплатить за проезд, лишь бы не вступать с матросами в унизительные разговоры. Но он не мог этого сделать. Утром, узнаь о выходе в рейс «Альбатроса», Толя порадовался счастливому случаю. Не придется, как было прошлый раз, скучать на берегу двое суток в ожидании рейсового пассажирского парохода. Не раз приходилось ему по поручению директора приезжать за медикаментами для совхоза. Он знал, что катерам запрещено брать пассажиров-попутчиков. Но с этим команды не считались, и матросы никогда не требовали с него денег. Поэтому Толя накупил товарищам подарков и ничего не оставил себе на расходы.
Рядом с ним сидел болезненного вида молодой рыбак, возвращавшийся домой после месячного лечения в госпитале.
—    Что же это такое? — сказал ему Толя.
—    Дурят парни. Это все Щуров затеял… Знаем его. Как только на заводе таких терпят? Достукается, что и совсем выгонят. Да вы не обращайте внимания. Нет денег — не платите. Это ведь дело добровольное…
—    Не похоже…
—    Грозят… Ничего не сделают.
Кошелев уже опять обходил пассажиров, обещал ссадить тех, кто не уплатит денег. «Не сойду с катера,— твердо решил Толя.— Что я тут делать буду? Сюда пароходы не заходят, да и денег на билет у меня нет».
—    Будешь платить? — спросил Кошелев.
—    Нет.— Толя не смотрел на матроса.
—    Тогда пеняй на себя,— пригрозил Кошелев.— На берег ссадим.
—    Не пугай!
Щуров появился минут через сорок, и «Альбатрос», выбрав якорь, простившись гудком с поселком, тронулся в путь.
К Толе Рожкову больше не подходили, и он решил, что все на этом закончилось.
В кубрике к общему ужину собралась вся команда. Вскоре спустился и Щуров, угодив к горячему спору.
—    Катер государственный! — говорил возбужденно Яша.— А мы, как частники, действуем.
Капитан Толченов, только что вышедший из своей каюты, молчал, неприятно пораженный случившимся. Он не хотел вступать в разговор. Ронять авторитет помощника? И так в команде к нему плохо относятся.
—    Скажи смелее, по-пиратски! — громко и вызывающе сказал Щуров, выходя на свет,— Ладно, митинги будешь проводить на берегу,— грубо оборвал он радиста и сел к столу.— Пассажиров пожалел — разорили их? А что они нам палубу загадили, команда за ними убирать должна — этого не видишь? Мы пассажиров возить не обязаны, на это есть пароходы. Чистюлька!
Он обвел глазами матросов. Все молчали.
—    Команда, ужинать!—скомандовал Щуров, достал бутылку с водкой, ловким ударом о донышко выбил пробку и начал разливать по кружкам.
Радист молча вылез из-за стола.
—    Катись! — помахал ему вслед бутылкой Щуров.— Водки испугался, да?
Ужин прошел в тягостном молчании; все, не задерживаясь в кубрике, разошлись. Ушел в каюту и капитан, отложив серьезный разговор с помощником на утро.
Яша Горин стоял на темной палубе. Мимо прошли Щуров и Кошелев.
—    Отказывается студент платить? — спросил Щуров.— На пиратское судно попал? Ладно, придется ему кое-что хлебнуть. Пусть с Байкалом познакомится.
Яша, встревоженный, прошел за ними, но больше ничего не услышал.
Пятеро оставшихся пассажиров сидели на корме, укрывшись от пронизывающего ночного холодного ветра за стеной рубки, о чем-то тихо разговаривали. «Альбатрос» шел в темноте, в вышине слабо светили звезды.
Испытывая тягостное чувство, Яша постоял немного, поеживаясь от холодного ветра, прислушиваясь к тихим голосам пассажиров.
—    Товарищи пассажиры! — позвал Яша.— Замерзнете на палубе. Идите в кубрик.
Но едва они спустились в тесный матросский кубрик, не успели и разместиться в нем, как появился Щуров, очевидно, следивший за всем.
—    Это что такое? — притворно удивился он.— Уже в кубрик переползли? И ты тут? — угрожающе двинулся он к Толе Рож-кову.— Всем на палубу! Марш! Очистить служебное помещение!
—    Пассажиры не самовольничали,— решительно вступился Яша.— Я их пригласил. Холодно на палубе.
Щуров быстро повернулся к радисту.
—    Ты? — искренно удивился он.— Разве ты можешь приглашать? Твое место в радиорубке. Ты пригласил, я отменил. Ясно?
—    Оставьте хоть его,— вдруг вмешался Толя и показал на молодого рыбака.— Из больницы он, после воспаления легких.
—    Всем наверх! — непреклонно приказал Щуров.
Он дождался, когда последний пассажир оставил кубрик, и угрожающе посмотрел на Горина.
—    Запомни,— медленно сказал он,— вылетишь с катера, если свое место забудешь.
—    Зачем вы пассажиров обираете?
—    Что? Обираем? Дурак ты… О команде не думаешь. А чего ты не отказался деньги собирать? У тебя не получилось? Ко-шелеву позавидовал? Хороший матрос! Брось дурить, если катером дорожишь, раззява! На «Альбатрос» любой радист с радостью пойдет.
Он повернулся и по трапу быстро поднялся на палубу.
На катере спали, когда «Альбатрос» остановился на рейде пристани Сорочья. В темноте на берегу светил одинокий, словно глаз большой птицы, желтый огонек. На горе через равные промежутки времени мигал маяк. По сильному прибою угадывался высокий берег.
Здесь «Альбатрос» покидали последние пассажиры.
Вспыхнувший на катере луч прожектора осветил каменистый берег, длинные деревянные сходни и приземистые рыбные лабазы. Потом свет переместился к трапу, у которого появилась мрачная фигура Щурова в резиновом плаще.
Кошелев подвел лодку к борту. Щуров, надвинув на лоб фуражку, молча пропускал к трапу пассажиров. Толе он коротко бросил:
—    Подожди!
Толя посторонился, пропуская в лодку пассажиров.
Спустился последний, и Щуров повернулся к студенту:
—    Платить будешь?
—    Сказал: нет у меня денег.
—    Поплывешь дальше.
—    Куда это дальше?
—    Кататься любишь — вот и покатаем. В таком месте высадим, что от дармовых прогулок отучим. Отчаливай! — приказал он.
Свет прожектора потух, и лодка с пассажирами пропала в темноте. Слышались только всплески весел и поскрипывание уключин.
—    Перестаньте шутить! — сказал студент.
—    Я не из шутников,— издевательски протянул Щуров.— Это другие любят шутить, я не умею.
Толя все еще спокойно стоял возле трапа, не очень поверив в реальность угрозы помощника капитана. Решил его испугать, рассчитывает на слабые нервы. Сейчас подойдет лодка, и его отправят на берег. Но какие все-таки вымогатели! Конечно, пираты! Больше он на этот катер ногой не ступит.
Уже слышались всплески весел возвращающейся лодки.
В темноте студент не заметил, что Кошелев поднялся на катер через корму и прошел по другому борту в капитанскую рубку. Вдруг зашумела под винтом вода, и желтый птичий глаз на берегу стал медленно тускнеть и удаляться.
«Альбатрос» отвалил от пристани Сорочья.
С берега закричали:
—    Рожков! Не бойтесь! Выручим!
Он узнал голос молодого рыбака, вышедшего из больницы, подбежал к капитанской рубке и рывком распахнул дверь.
—    Что же вы хулиганите! — крикнул он.— Остановите катер! Высадите на берег!
—    Закрой дверь, не мешай! — бросил равнодушно Щуров.— Кошелев, проследи за ним…
Матрос двинулся на Толю, оттесняя его от рубки.
…Часа через два, когда уже рассвело и над Байкалом струился легкий, как пар, светлый туман, радист вышел на палубу, готовясь заступить на вахту. Он увидел, что катер стоит в бухте Теплая, и очень этому удивился: им незачем было сюда заходить.
В глубине бухты виднелся одинокий дом. К берегу приближалась лодка.
—    Это кто поплыл?—спросил Яша.
—    Щуров забавляется,— сказал сонный вахтенный.— Студента наказывают.
— Как наказывают?
—    Не хотел деньги платить, вот его и завезли в Теплую.
Лодка ткнулась в песок, и на берег сошел единственный пассажир — студент Толя Рожков.
Радисту представился драматизм положения студента, высаженного в этом глухом месте. Отсюда по горам не пройти: тайга не пропустит; берегом тоже нет пути: обрывистые скалы отвесно спускаются в воду. Пароходы в Теплую не заходят; редко-редко, в случаях крайней нужды, заглядывают рыбаки’. Неизвестно, когда студент выберется отсюда.
Пока радист думал, что же можно сделать, чтоб выручить пассажира, лодка вернулась. Кошелев поднялся на борт.
—• Вернись за студентом!—с угрозой сказал Яша.
Кошелев беспечно засмеялся:
—    Иди к Щурову, проси у него разрешения.
Рызком Яша распахнул дверь капитанской рубки.
—    Остановите катер! Не смейте бросать пассажира!
Щуров смерил радиста презрительным взглядом, молча с
силой дернул к себе дверь и захлопнул ее.
«Альбатрос» уже шел полным ходом, огибая скалистый мыс, и бухта с одиноким студентом исчезла.
«Как поступить? Что делать?» — лихорадочно думал Яша, сбегая по трапу.
Он застучал кулаком в дверь капитанской каюты.
—    Кто там? — послышался встревоженный голос капитана.
—    Откройте! — крикнул Яша.
Дверь распахнулась.
Яша торопливо сообщил о происшедшем.
—    Выдумал,— не поверил Толченов, быстро натягивая рубашку.— Не мог Сашка так поступить. Разыграли, наверное, тебя. Помнят, как вчера за всех заступался…
Они вместе поднялись на палубу и прошли в рубку.
Щуров, ведя катер, мельком посмотрел на них.
—    Зачем заходили в Теплую? — резко спросил Толченов.
—    Пассажира высаживали.
—    Ты, Сашка, одурел?
—    Этот нажаловался? — Щуров скосил глаза на радиста и неожиданно беспечно рассмеялся.— Он же ничего не знает. Студент ночью попросил забросить его в Теплую, у них тут какое-то совхозное хозяйство. Зря подняли шум, товарищ радист. Лучше заступайте на вахту и хорошенько выполняйте свои обязанности. Вот выдумал! Что мы, себе враги? В такое дело ввязываться!
Но Яша не поверил ни одному слову помощника капитана.
—    Это неправда,— возразил он.— Я сейчас передам радиограмму диспетчеру.
—    Только попробуй,—угрожающе прошипел Щуров.
_ Цодожди,— остановил его Толченов.— О чем ты передашь
радиограмму? Он тебе сказал, что пассажира высадили по его же просьбе.
—    Это неправда!..
—    Никаких радиограмм без меня. Запиши в журнале о заходе в Теплую и высадке пассажира. Вернемся — все проверим.
—    Зачем записывать? — возразил Щуров.— Ты мне не веришь?
—    Запиши! — повторил приказ капитан.
Когда дверь за радистом закрылась, Толченов спросил:
—• По совести: так было?
—    Верно говорю: попросил высадить в Теплой. Что радисту надо? Зачем сообщать, что заходили в Теплую? Начнут придираться, неприятностей не оберешься на берегу. Честное слово, все было так, как говорю.
—    Нет, придется нам с тобой на берегу серьезно поговорить, хватит такой службы… Надоело! — резко бросил капитан и вышел.
Спускаясь к себе, Толченов с беспокойством думал, что нет на катере настоящей дисциплины. Не он командует, а помощник. Напрасно так много спускает Щурову. Надо было выходить в рейс без помощника, не ждать, пока он опохмелится, не допускать денежного побора. Подозрительна история с заходом в бухту Теплая, с высадкой пассажира. Крутит, наверное, Щуров, не говорит правды. Надо что-то решать, хватит потворствовать ему, видно, нельзя служить вместе. Вносит помощник капитана разлад в жизнь команды, портит экипаж.
Что же делать? Пожалуй, Щуров прав, придерутся к самовольному заходу в Теплую. Отвалили с опозданием, дорогой отклонились от курса. Потребуют объяснения.
Зачем Щуров высадил студента в Теплой? Неужели из озорства? Голову он потерял? Нет, не мог Щуров решиться на такое…
Толченов вызвал радиста.
— Передал радиограмму?
—    Сейчас буду передавать.
—    Вот что,— равнодушно, просматривая какие-то бумаги, сказал Толченов.— Эту радиограмму не передавай. Студент сам попросил высадить его в Теплой.
—    Щуров говорит неправду! Спросите вахтенного, Кошелева. Он отвозил его на берег.
— Слушай, когда говорит капитан! — рассердился Толченов.— Правда, неправда… В этом я разберусь. Радиограммы с заходе в Теплую не передавать. Ясно?
Радист молчал.
Толченов посмотрел на его насупленное лицо. Понимает радист, что капитан покрывает очередной проступок своего помощника. Теряет, вероятно, уважение к своему капитану. Зачем Толченов все это делает? Из ложного чувства стыда, что занял место Щурова?
—    Помощник с нами в последнем рейсе,— доверительно сказал капитан.— Вернемся — подаю рапорт начальству. А нам, всей команде, честью судна надо дорожить. Понятно, почему не надо передавать радиограммы? Закончим рейс без происшествий. У нас еще долгий путь.
—    Напрасно мы сделали ложную запись в журнале,— напомнил радист.
—    Да, напрасно,— охотно согласился Толченов.— Придется объяснить.
—    Ну, а заход в Теплую без вашего разрешения? Эту запись нужно сделать?
—    Запиши.
Яша поднялся на палубу. Катер шел вдали от берегов, покачиваясь на спокойной зыби. Три чайки летели за ними. Неужели те самые? Так и не отстают…
Разговор с Толченовым не рассеял тяжелого чувства Горина. Прав ли он, что так легко согласился с капитаном, не трусит ли? Сколько он допустил служебных проступков! Сделал ложную запись в журнале, не отказался от побора денег, не заступился за студента, согласился не передавать радиограммы. Он выполнял приказы, но разве это оправдывает его?
Пираты! Так назвал их студент. Правильно назвал. Что он сейчас делает в доме лесничего? А капитан говорит о чести катера. Какая тут честь!
Погрозить Щурову оказалось легче, чем отправить радиограмму. Радист сидел перед раскрытым журналом и мучительно думал.
…И все же, нарушив приказ Толченова, Горин передал радиограмму о заходе в Теплую и высадке пассажира-студента. Участь студента он этим вряд ли облегчит, но все же на берегу могут принять меры. «Выгонит меня капитан с катера», — с болью подумал Яша, заканчивая передачу.
Скверный рейс! Неизвестно, чем все это закончится.
Подавленное настроение не оставляло радиста весь день. Он старался не попадаться на глаза помощнику капитана, почти не выходил из радиорубки. Да и вся команда чувствовала себя скверно.
Толченов даже не спустился обедать с командой.
Щуров делал вид, что не замечает всеобщего холодного и едружелюбного к себе отношения. В обед на столе опять повилась водка из запаса, сделанного накануне в Харанцах. роме Кошелева, к ней никто не притронулся.
—    Все трезвенники? — недобро спросил Щуров.— Вольным оля, так, Кошелев? Справимся?
Они вдвоем прикончили бутылку водки, и помощник капи-ана ушел в каюту спать.
В дальнем рейсе, когда исправный катер ходко режет спо-ойную воду, наступают для команды часы, заполненные пу-ячными делами. Одни читают, валяясь на койке, другие грают в шахматы, кто-то сладко похрапывает, раскинув могу-ие руки, любители солнца загорают на палубе. В шесть часов Яша пошел в рубку передавать обычные све-ния в диспетчерскую. Передав радиограмму, он перешел на ием. Рука его невольно дрогнула и быстро схватила вахтен-ш журнал. Он изменился в лице, оглянулся, словно опасаясь идеть кого-нибудь рядом. Закончив прием, некоторое время
сидел неподвижно, вчитываясь в каждое слово радиограммы и представляя, какая сейчас поднимется буря.
Капитан Толченов одиноко стоял на носу. Радист подошел к нему и протянул журнал.
—    Получена радиограмма от директора завода,— виновато сказал он.— Просят срочно ответить.
Толченов с тревогой взглянул на радиста и взял журнал. Он прочитал радиограмму и испытующе спросил:
—    Ты все же сообщил? Пойдем.
В рубке возле штурвала стоял Щуров.
—    Полюбуйся,— сухо предложил капитан, протягивая журнал.
Помощник капитана прочитал и резко повернулся к радисту.
—    Накляузничал! — прошипел он.— Тебе же сказали, что он сам просил высадить в Теплой!
—    Об этом он не просил! — возразил Горин.
—    Откуда ты знаешь? Он тебе говорил?
—    Слышал ночью ваш разговор с Кошелевым.
—    Шпионишь? — грубо спросил Щуров.— Решил выслужиться? Ничего не выйдет. Никакого преступления не совершили. Студент, повторяю, сам просил высадить в Теплой.
—    Пойдем,— позвал его Толченов.— Составим ответ.
Они вышли из рубки. Яша понял, что они не хотят при нем составлять ответную радиограмму, не доверяют.
Минут через пятнадцать дверь рубки приоткрылась, и помощник капитана молча бросил листок на стол и с громким стуком захлопнул дверь.
Горин прочитал: «Директору рыбозавода Першину. Сообщение радиста неправильное. По заявлению помощника капитана Щурова студент Рожков по собственной просьбе высажен в бухте Теплая. Капитан Толченов».
Радисту стало стыдно за капитана. Он спустился в каюту Толченова и сказал:
—    Я такой радиограммы передавать не буду!
—    Передашь! — резко сказал Толченов и встал.— За все, что происходит на катере, отвечаю я. Понял?
—    Хорошо!.. Но я пошлю и другую радиограмму.
—    Не сметь!..— вспылив, крикнул капитан.—Выполняй мой приказ! Ты уже удружил мне и всей команде! Спасибо!
Блестя глазами, радист напряженно вглядывался в лицо капитана.
Толченов отвернулся к иллюминатору, в котором виднелась спокойная вечерняя вода, и неожиданно сказал:
— Собирался на обратном пути зайти в бухту Теплая и все проверить. Ты мне напортил. Вся эта трепатня надоела. Иди, передавай мою радиограмму.
Он повернулся к радисту, и Яша впервые увидел на его лице выражение слабости.
—    Все-таки передам и свою, — предупредил Горин.
Толченов махнул рукой.
За дверью Горин постоял немного, стараясь сдержать сердцебиение, ожидая, что Толченов позовет его и перепишет радиограмму.
Капитан не позвал его. Почти бегом поднялся Горин в радиорубку. С капитанского мостика его кольнул недружелюбный взгляд Щурова. «Трусишь?» — подумал Горин. Капитана он прощал и жалел, предвидя неприятности, которые предстоят впереди, Щурову же ничего не прощал и ненавидел его все острее.
Вспомнив холодный, мстительный взгляд Щурова, Горин решительно вызвал диспетчерскую и попросил ее перейти на прием.
Пришло подтверждение, что обе радиограммы приняты. Горин захлопнул журнал и вышел на палубу.
Спокойный блеск многочисленных звезд, ровный шум бегущей воды, свежесть ночного воздуха не могли успокоить радиста. Он стоял на палубе и думал, как легко испортить жизнь, если нарушишь нормы поведения. Какими хорошими были первые дни на катере! Все охотно старались помочь ему. Может быть, все закончится благополучно, но былое доверие друг к другу уже не вернется.
К мостику прошел капитан, остановился возле радиста. Как хотел Горин услышать его голос! А капитан, постояв немного, ничего не сказав, прошел дальше.
Через час Горин опять вызвал диспетчерскую. Ему приказали перейти на прием.
Горин записал: «Катер «Альбатрос». Капитану Толченову. Ваше сообщение опровергается двумя радиограммами — радиста Горина и пассажиров, сошедших в Сорочьей. Немедленно вернитесь в бухту Теплая, возьмите пассажира Рожкова. Доложите выполнение приказа. В Теплой получите указания о дальнейшем рейсе. Директор рыбозавода Першин».
Капитан и помощник стояли на мостике, когда Горин принес им журнал. Толченов прочитал и передал журнал Щурову.
—    Посмотри…
Щуров свистнул:
—    Черт-те что!..
Они не глядели на радиста.
—    Иди! — грубо сказал Щуров.
—    Расписаться надо, — напомнил радист. — И ответить…
Капитан молча расписался в приеме приказания.
Лицо Толченова словно окаменело. Морщинки резко пересекали лоб. Но он казался очень спокойным. Рядом с ним стоял Щуров. Глаза помощника были тусклы, рот сжат, на скулах выделялись многочисленные лиловые прожилки.
—• Плохо я понимал честь катера! — осуждающе сказал Толченов. — Вот он, Сашка, лучше нас понял, что такое честь, — показал капитан на радиста. — Что ж, знаменитый знаток фарватеров, на этот раз ты ошибся курсом. Ну, будем отвечать вместе. Записывай, Яша! «Приказание принял. Идем в бухту Теплая. Толченов».
—    Капитан Толченов? — поправил Горин.
—    Какой я теперь капитан! — сказал Толченов. — Просто Толченов…
Горин прошел в радиорубку.
Передав радиограмму, он вышел на палубу.
Катер так круто развернулся, что Горина прижало к поручням. «Альбатрос» резко менял курс. Вода за кормой недовольно забурлила.
Толченов медленно сошел с капитанского мостика, на котором все еще виднелась неподвижная фигура Щурова, немного
постоял и спустился в носовой люк.

]]>
ВОЛНЫ ШУМЯТ http://kep-taki.ru/volny-shumyat/ Sun, 02 Dec 2012 20:24:46 +0000 http://kep-taki.ru/?p=6 Читать далее ВОЛНЫ ШУМЯТ]]> волна

Белая моторка покачивалась на легкой волне у мостков. Трое парней в одинаковых серых комбинезонах разговаривали с бригадиром Мухаркиным, загораживая узкую тропинку. Торопливо сбегая, размахивая платком, Катя неловко задела плечом самого высокого парня и рассмеялась. Он схватился за товарища и еле устоял на месте.
—    Вот бес!..— сказал Мухаркин.
Катя звонко крикнула:
—    Солнышко падает!..
Девчата, лежавшие на теплом песке, поднялись, пошли разбирать сети, а рыбаки начали готовить лодки.
Катя оглянулась. Всеволод, парень с добрым и простым лицом, которого она чуть не столкнула с тропинки, стоял, широко расставив ноги, и пристально смотрел на нее. Она опять рассмеялась и взялась за сети. Подавая их в лодку, Катя улыбалась и по привычке мурлыкала песню.
Бригадир Мухаркин, высокий, жилистый, угрюмоватый, рассказывал приезжим, где лучше установить механизированную тоню, искоса наблюдая, как люди готовятся к выходу в Байкал. Всеволод его не слушал, все смотрел на девушек, но видел только Катю, следил за быстрыми движениями ее крепких обнаженных рук, любовался гибкой фигурой. Задорно покрикивая, она поторапливала подруг. Сверкали большие синие глаза под широкими бровями, улыбка не сходила с лица. Катя все оглядывалась на девчат. Темные тонкие волосы разлетались, закрывая глаза, и она часто взмахивала головой. До чего же хороша!
—    Севка, пошли! — позвали товарищи.
Мухаркин повел приезжих к месту, где собирались ставить механизированную тоню. Катя и Всеволод на мгновение встретились глазами. Она недовольно нахмурилась и закричала:
—    Быстрее, быстрее!
—    Успеешь,— лениво отозвалась полная рослая девушка с глуповатым лицом.
—    Солнце садится!
Пересмеиваясь, рыбачки быстро укладывали в лодки сети.
На склонах розовел пышный багульник, свежо блестела молодая трава, а широкий луг пестрел цветами. Прозрачные волны, шевеля водоросли, йсторожно лизали песок. Байкал недавно очистился ото льда. Рыбаки третий раз в эту весну выходили на ночной лов рыбы. Началась путина — самое веселое время года. Зашумит теперь поселок, запылают вечерами костры на берегу, песнями будет звенеть воздух.
Каждую весну сюда приплывают рыбаки с дальних берегов. Приезжают многие холостыми, дерзкими, острыми на язык парнями, а поздней осенью, выловив сотни центнеров рыбы, обветрившись и загорев за лето, уезжают женатыми, покорными. Лучших девчат увозят из поселка приезжие.
Все население высыпает на берег провожать людей, с которыми провели бок о бок все лето, испытали удачи и поражения, перенесли вместе зной и дождь, внезапные бури и холодные туманные ночи. Улетают с ними дочери, как ласточки, в дальний путь. Плачут на берегу матери, прощаясь с детьми.
Мухаркин и приезжие скоро вернулись к стану. Рыбаки закончили укладку сетей и собирались выходить на лов. Всеволод еще издали отличил среди других девчат гибкую фигуру Кати и Опять залюбовался ею.
Маленький мальчик в большой отцовской шапке, налезавшей на глаза, стоял одиноко на берегу и горько плакал.
—    Возьми!..— тянул он сквозь слезы.— Обещал!.. Возьми!..
Парнишка лет четырнадцати сурово и непреклонно отвечал:
—    Не хнычь!.. Сказал: не возьму — не приставай.
Катя внимательно наблюдала за ними.
—    Возьми Володьку,— посоветовала она, тронутая слезами.
Брат, сам впервые выходивший с взрослыми рыбаками, отрицательно покачал головой:
—    Где там с ним возиться! Вдруг непогода…
—    Хорошая будет ночь,— возразила Катя.— Возьми!.. Чего ему жизнь горчить? Пусть мальчонка море узнает.
—• Поплачет — крепче спать будет.
—    Ух«ты! — сердито прикрикнула Катя и громко позвала: — Володька, поплывем со мной!
Сухонькая старушка сказала:
—    Не дури, Катя! Куда ты его тащишь?
—    Ничего, Манефа Ивановна, — поддержал Мухаркин. — Пусть понянчится, коли ей в охотку.
—    Чего ты, мама, боишься? — задорно крикнула Катя.— Пусть рыбаком растет. Правда, Володька? Рыбаком будешь?
Она хотела спрыгнуть на берег, но Всеволод опередил ее, подбежал, схватил под мышки легкого мальчонку и шагнул в воду, подавая его Кате. Руки их соединились.
Катя поставила затихшего, ошеломленного счастьем мальчонку на сиденье и выпрямилась. Всеволод все еще стоял рядом.
—    Иди, сапоги зальешь,— сказала девушка.
—    А ничего,— беспечно и радостно возразил Всеволод, берясь за борт лодки.— Когда вернешься?
—    На зорьке,— усмехнувшись, ответила Катя. Они опять встретились глазами. Катя отвернулась, спрыгнула и взялась за весло.— Толкай!..
Всеволод навалился и сдвинул лодку.
—    Сильный!—снисходительно похвалила Катя.
Рыбаки ударили веслами, и лодка тронулась.
Всеволод с берега смотрел, как они уплывают в синий простор.
Звонкий голос полетел над водой:
Не жалей моей картошки. Прямо топай по грядам…
Мухаркин засмеялся.
—    Кто это поет? — спросил Всеволод.
—    Катерина поет. Скажи, девка в возраст вышла, кровь заиграла. Раньше-то тихоня была… Пошли, что ли, ужинать?
Ведя приезжих к селу, снова вздохнул:
—    Заиграла кровь… Уплывет нынче осенью наша Катерина.
Утром бригада приезжих начала работу по устройству механизированной тони. Собирая мотор, Всеволод часто посматривал в сторону озера: не видать ли рыбачьи посудины?
Из воды поднялся раскаленный солнечный диск. И заиграли малиновые краски. Откуда-то издалека донеслась песня. Она становилась все громче. Мужские и женские голоса слитно сплетались в ней. Из-за каменистого мыса выплыла первая лодка, за нею вторая, третья…
Всеволод оставил работу. Ему казалось, что он узнает голос Кати — особенно свежий и сильный, звенящий на высоких нотах.
Лодки плыли вдоль берега. Катя сидела на носу передней лодки и держала на руках спящего Володьку. Утренний свежий ветер шевелил ее темные волосы, трепал концы голубой косынки, накинутой на плечи. В мягком утреннем свете девушка показалась Всеволоду еще красивее, чем накануне. Бросив гаечный ключ и торопливо вытерев паклей вымазанные маслом руки, он пошел берегом.
Передняя лодка ткнулась в песок, и Всеволод, как накануне, вошел в воду и протянул руки за мальчиком.
—    Ну, здравствуй! — сказал он.
—    Здравствуй,— без удивления ответила Катя, доверчиво протягивая ему мальчика.
Всеволод вышел с ношей на берег и остановился, оглянувшись на девушку. Она неторопливо собирала вещи, затем легко прыгнула на гальку. На раскрасневшемся, чуть утомленном после бессонной ночи лице глаза казались особенно глубокими.
—    Давай,— протянула она руки.
—• Отнесу домой,— предложил Всеволод.
—    Еще чего! — Она тряхнула головой и, обеими руками поправив волосы, потянулась за мальчиком.
Володька зашевелился и, открыв глаза, недоуменно смотрел некоторое время на лицо незнакомого человека, потом гибко и проворно выскользнул из рук Всеволода.
Катя засмеялась.
—    Домой приплыли, Володька! А хвастал — не засну… Пойдем!
—    Много наловили? — спросил Всеволод, не зная, как начать разговор.
—    Много!.. Сама в сети идет,— ответила чуть насмешливо Катя и пошла к поселку, взяв за руку Володьку.
Весь день Всеволод ждал, что Катя придет на берег и он поговорит с ней или хотя бы издали посмотрит на нее еще раз.
К полудню на берегу стало жарко, струился горячий воздух, вода в озере поблекла. Сонная тишина стояла кругом. Близкий поселок казался вымершим. На широком лугу паслись коровы, бродили стреноженные лошади, монотонно позванивая подвешенными колокольцами.
Послышались голоса: с тропинки на берег сбегали девчата. Мимо Всеволода рыбачки прошли, скромно умолкнув,— Кати с ними не было. Они взялись за починку порванных ночью сетей. Высокая грудастая девушка завела песню, остальные тихо подтягивали ей, посматривая лукаво в сторону приезжих.
Катя появилась вечером в тот же закатный час, как и накануне, подошла к воде, присела на камень и стала мыть загорелые ноги. Рядом с ней на песке появилась тень человека. Катя подняла голову и увидела Всеволода.
—    Здравствуй!—сказал он.
—    Ты чего за мной ходишь? — грубо спросила Катя, торопливо поднимаясь и оправляя юбку.
—    Приворожила.—Он усмехнулся.— А ты испугалась?
—    Привораживать не умею, ухажеров не люблю. Вон пойди к Нюше, она ухажеров любит.
—    Зачем мне Нюша? Мне ты нравишься,— смело сказал
он.
—    Вон чего!..— Девушка сдержанно засмеялась.— Ой, мальчик, какой быстрый! Нюша! — громко крикнула она грудастой девушке.— Мне ухажер в любви высказался. Иди С1рда скорее!
Девчата, бросив сети, смеялись, глядя на них. Всеволод покраснел.
—    Ты мне о любви в письме напиши,— лукаво посоветовала Катя. — Вслух почитаем. — И побежала к подругам.
Вечером Всеволод только издали наблюдал за Катей, за гибкими движениями ее стройной фигуры, вслушивался в звонкий голос и, обиженный, сердито думал: «Недотрога!.. Подожди, обломаю».
Когда три лодки, как и накануне, вышли в озеро, Катя, проплывая мимо того места, где работали приезжие, громко запела вчерашнюю песню:
Не жалей моей картошки, Прямо топай по грядам…
Всеволода обжег насмешливо-вызывающий взгляд. «Ладно,— злопамятно подумал он,— достанется твоим грядкам…»
Каждый вечер, когда солнце склонялось к закату и тени начинали быстро удлиняться, рыбаки выходили в Байкал на ночной лов омуля. Возвращались они на холодной зорьке, налегке, сдав улов на рыбоприемный пункт. И всегда громче всех звучал голос Кати.
Всеволод выбирал удобный случай подойти к девушке, но она, догадываясь об этом, не оставалась одна. Молодые рыбачки держались дружной стайкой и вели себя так, как будто приезжих парней не было на берегу, даже не интересовались механизированной тоней.
На четвертый день утром к берегу пристали только две лодки.
Рыбаки вынимали сырые сети, поблескивающие серебряными чешуйками, развешивали их для просушки на кольях, девчата штопали порванные ячейки.
Всеволод, встревоженный, подошел к ним.
—    А где же ваши подруги? — спросил он.
—    Какие подруги? — лукаво спросили они и переглянулись.
—    Катя, Нюша…
—    Уплыли Катя и Нюша на другую тоню. В Харанцах рыбу ловят. На все лето уплыли.
«Вот ты какая! — обиженно, словно рыбачка его обманула, подумал Всеволод.— Молчком, слова не сказала…»
Все вокруг потускнело.
Вечером приезжие закончили оборудование механизированной тони, опробовали работу моторов и лебедок, вытянули с Му-харкиным, которого они теперь запросто звали дядей Тимошей, пробную тоню, поели в последний раз уху на берегу и уплыли к себе на моторно-рыболовецкую станцию.
Всеволод смотрел, как удаляются, уменьшаются дома рыбачьего поселка. Вот их закрыл берег, а теперь и сам берег чуть виден. Все! На сердце было пасмурно.
Неделю спустя ранним ясным утром катер моторно-рыболо-вецкой станции «Дельфин», осторожно обходя гладкие, обкатанные камни, выступавшие из воды, приближался к Харан-цам. Всеволод поднялся из машинного отделения на палубу. Ему повезло: неожиданно попал в команду «Дельфина» на место тяжело заболевшего старшего моториста.
На берегу темнел густой кедровник, круто поднимаясь в гору. Несколько избушек рыбачьего стана стояли почти у самой воды среди кустов. Вправо чуть виднелись две каменные трубы Усть-Баргузинского рыбоконсервного завода.
Каждое утро катер обходил закрепленные за ним тони, доставлял рыбакам продукты, почту, привозил лекторов, врачей, забирал рыбу суточного улова и увозил ее на засолочный пункт или рыбоконсервный завод.
«Дельфин» посигналил сиреной. На берегу тревожно заметались собаки. Из крайней избы показались люди. Всеволод жадно всматривался. Это были только мужчины.
—    Рыба есть? — крикнул в мегафон капитан.
—    Есть!—закричали с берега и замахали руками.
Две лодки отделились от мостков. На одной из них на веслах сидела Катя. Голова ее была повязана знакомым синим платочком, непокорные прядки темных волос выбивались из-под него. Она гребла уверенно, наслаждаясь движениями, откидываясь всем телом.
Лодки приблизились к «Дельфину». Катя, бросив весла, крикнула:
—    Крепись! — Она вскочила на скамью, протянула руку и попросила: — Ну-ка, помоги! — Цепко схватила руку Всеволода, легко прыгнула на палубу. И сразу, растерянная, отступила на шаг.— Ты?
—    Я! — радостно подтвердил Всеволод.— Здравствуй, Катя! С нами в Баргузин?
Девушка утвердительно кивнула головой и побежала на корму, где к катеру чалили лодки.
Катер отвалил и по светлой воде пошел полным ходом к Усть-Баргузину. Всеволод, справившись с делами в машинном отделении, вышел на палубу. Катя стояла на носу, опершись руками о поручни, и смотрела в туманную даль. Он подошел к рыбачке.
—   Можно?
—    Стой… Место не заказано.
—    Ты, Катя, вроде сердита на меня?
—    Не люблю, когда парни к девкам пристают.
—    Разве я пристаю?
Оба долго молчали, слушая шум бегущей воды.
Потом Катя быстро снизу вверх посмотрела на Всеволода и спросила:
—    Ты это нарочно?
—    Что?
—    На «Дельфине» оказался.
—    Нет… Но обрадовался — повезло, сразу подумал: тебя увижу.
—    А зачем?
—    Сам не знаю… Хотел тебя еще раз увидеть — вот и сбылось. Ты тогда уплыла и не попрощалась.
—    А чего я с тобой прощаться буду? Мы же незнакомые.
—  А мне кажется, что я тебя давно знаю.
—    Глазами моргай, если кажется,— дерзко отозвалась девушка, засмеялась и перешла на другой борт.
Всеволод не решился перейти к ней, постоял немного на палубе и пошел к себе, в машинное отделение. Сердце гулко билось. Скоро он опять поднялся на палубу.
Катя сидела на связке канатов. На лице играла спокойная, хорошая улыбка. Всеволод сел рядом; девушка не удивилась этому.
—    Ты Байкал любишь? — спросила она, словно продолжая начатый разговор.
—  Люблю.
—    И я — ух как люблю! Ничего на свете для меня дороже Байкала нет. Утром, как встану, сразу к окошку — какой он сегодня? Люблю и такой, как сейчас,— ласковый, люблю и сердитый. У нас прошлое лето студентки-практикантки жили. Хорошие! Дружила я с ними. Все им о Байкале узнать надо было— температуру воды, направление ветра, сколько водорослей растет. А больше всего рачком-эпишурой занимались. Ну, как привязанные, сидят весь день за столом и все в микроскоп смотрят. А рачок этот маленький — просто пыль. Спрашиваю их: что они там разглядывают? Говорят: самую молодую эпи-шуру ищем.— Катя засмеялась.— Угадай, какая самая молодая! Изучали они, как питается, растет этот рачок, размножается. Какой-то профессор открыл, что наш омуль только этим рачком и кормится. Если мало его,— омуль пропадает, много омуля богато. Студентки и хотели узнать все об этом рачке и сделать так, чтобы в Байкале всегда полно было омуля. Поздно они от нас уехали, с последним пароходом, уж снег выпал. И целый чемодан исписанных тетрадей увезли. Очень хорошо о Байкале говорили. Полюбили его. Позавидовала я им!
—    Чему? Ты разве Байкал не любишь?
—    Разная любовь у нас. Моя бесполезная.
—    Учиться иди — будет и твоя любовь полезная. В Мысовой техникум есть. А то можно на Селенгу поехать—там на рыбопитомнике всякие курсы, только выбирай.
—    Ничего я не знаю,— призналась девушка.— Очень много загадала в жизни сделать, а выбрать не могу. А ты сам откуда?
—    С Мысовой.
—    О, далеко… А зачем сюда приплыл?
—    У нас там летом скучно, делать нечего. Зимой весело, а летом никакой жизни, только пыль летит по улицам.
—    Ты на чем-нибудь играть умеешь?
—    Играю… Аккордеон у нас есть.
—    Приезжай на стан вечером — ты будешь играть, девчата песни попоют. У нас игрока нет.
Всеволод с восхищением смотрел на нее. Его радовало, что так легко и хорошо они разговорились и сама Катя попросила его о том, о чем он не осмеливался даже подумать.
—    Ладно, сегодня приплыву. Поговорю с капитаном. Они всегда в Подлесном на ночь встают, сегодня у вас якорь бросят,— пообещал он.
—    Смотри! — предупредила сурово Катя.—Держи слово — брехунов не люблю.
—    Обязательно буду,— еще раз пообещал Всеволод.
Катер вошел в мутный Баргузин. Кругом по реке сновали моторные лодки, у пристаней дымили катера и сейнеры, по берегу тянулись одноэтажные и двухэтажные дома поселка Усть-Баргузина. Всеволод спустился в машинное отделение. Когда он снова появился на палубе, Кати уже не было — исчезла на берегу.
Вырваться вечером с катера оказалось трудно. Капитана удивила просьба старшего моториста, и, конечно, он не стал менять удобной ночной стоянки.
Команда по обыкновению съехала на берег погулять в Подлесном, потанцевать с девушками. Ребята захватили с собой и расстроенного Всеволода. На низком песчаном берегу стояли домики рыбозасолочного пункта, росли одинокими группами кедры, под ними темнели кусты черники. «Какое это унылое и скучное место по сравнению с зелеными Харанцами! — подумал Всеволод, вглядываясь в дальний берег глубокого залива, где красной точкой светился костер рыбачьего стана.— Сколько тут будет напрямик? — прикидывал он в уме.— Наверное, не больше шести километров».
«Плыву!» — решил он и, захватив аккордеон, пошел к лодке.
Он снял тужурку, оставшись в полосатой тельняшке, поплевал на ладони и, еще раз через плечо посмотрев на далекий огонек, оттолкнулся от берега. Греб он спокойно, ровно, решил для проверки своих сил в одном темпе пересечь залив. Не столько слово, данное девушке, сколько неодолимое желание еще раз увидеть и услышать Катю вело его к далекому огоньку костра.
Он не почувствовал усталости, когда лодка с размаху ударилась о галечный берег, только горели ладони. Сумерки уже сгустились. У самой воды стоял бригадир Мухаркин.
—    Севка! — закричал он.—• Никак в гости? А я думаю: кто это к нам? Ну, идем к ужину.
Захватив аккордеон, Всеволод пошел за Мухаркиным к костру. Только тут он заметил, что бригадира провожают три большие лайки.
У костра все, повернув головы, прислушивались к шагам подходивших. Одна Катя, наклонившись, помешивала уху, не проявляя никакого интереса.
—    Гостя привел,— сказал Мухаркин, входя в освещенный костром красноватый круг.
—    Приплыл? — спросила без удивления, никого не стесняясь, Катя, отступив от костра.— И аккордеон привез? После ужина поиграешь… — И опять занялась ухой
Нюша капризно сказала:
— Чего ужина ждать — пусть сейчас играет.
—    Ну, пусть поиграет,— разрешила Катя, словно имея на него особые права.
Всеволоду услужливо придвинули скамейку. Вынув из. футляра аккордеон, он поставил его на колени, подумал и заиграл. Все молча слушали. Жарко горел костер, потрескивая угольками, дым поднимался в звездное небо, люди то уходили от костра по своим делам, то возвращались. В темноте кто-то собирал посуду, слышно было, как гремят чашки. Всеволод играл песню за песней. Он продолжал играть и тогда, когда Катя ушла от костра. Знал, что она слушает его где-то в темноте.
Она вернулась к костру и спросила:
—    Ужинать будешь?
—    Нет.
—    Правда, не хочешь? Тогда и я не буду.—И села возле него.
Подошли девушки.
Катя и Нюша запели, остальные вторили им.
Темное небо сияло ясными звездами. В Подлесном тоже светил костер, и Всеволод думал о том, как много сейчас горит костров на берегах. Ему казалось, что на всем Байкале нет человека счастливее его.
Изредка он посматривал на освещенное лицо Кати и снова удивлялся красота девушки.
Постепенно круг людей у костра поредел. Одним из последних поднялся Мухаркин, громко и сладко зевнул.
—    Не пора ли на боковую? — спросил он.— Подниму всех рано, никому спать не дам. Тебе, Севка, спасибо, навещай нас. Ладно играешь.
Он ушел в темноту.
Шаги проскрипели по гальке, и тихий голос Манефы Ивановны спросил:
—    Не хватит ли, доченька? Подниматься рано.
—    Сейчас, мама,— живо отозвалась Катя, не повертывая головы.
Теперь Катя и Всеволод остались одни. Он перестал играть и молча смотрел на раскаленные угли, покрывавшиеся пеплом.
—    Пора мне,— сказал он.
—    Да,— согласилась равнодушно Катя.
—    Поплыву.
—    Завтра приедешь?
—    А ты хочешь, чтобы приехал?
—    Музыканта у нас нет. С тобой девчата скучать не будут.
Она вскочила и, не простившись, пошла к избе.
Все стихло.
Всеволод посидел еще немного у замирающего костра, потом ■ поднялся и пошел к берегу, провожаемый лайками, послушал в темноте, как они звучно лакают воду, нашел в камышах лодку, оттолкнулся и тихо погреб к Подлесному. Костер там тоже погас, но моторист надеялся, что сумеет и без него отыскать свой «Дельфин». Ему хотелось долго-долго плыть по спящему Байкалу, смотреть на отражения звезд, слушать, как звонко стекает с весел вода, и думать о том, что и Катя, наверно, еще не спит, может быть, вспоминает о нем.
Утром «Дельфин» в обычный час, постукивая мотором, разрезая носом спокойную воду и осторожно обходя выступающие из воды камни, подходил к зеленым Харанцам.
Сильным ударом весел Катя подгоняла лодку, заметив Всеволода, помахала ему рукой.
—    Опять с нами в Баргузин? — крикнул Всеволод.
Девушка подняла веселое лицо и, откидывая обеими руками волосы, крикнула:
—    Нет, рыбалить пойду. Приезжай вечером!..
На катере приняли рыбу, и «Дельфин» полным ходом, поднимая крутую волну, пошел к Усть-Баргузину. Катя стояла во весь рост, лодка качалась на волнах, и девушка взмахивала руками.
—    Все, потерял моряк сердце,— добродушно посмеивались над мотористом товарищи.
Однажды «Дельфин» встал на профилактический ремонт, и старший моторист получил суточный отпуск.
Туманным ранним утром Всеволод приплыл знакомой дорогой в Харанцы. На пустынном берегу его встретила встревоженным взглядом маленькая и тихая Манефа Ивановна. Она заканчивала приборку стана, острым большим ножом до блеска скребла доски длинного обеденного стола, врытого в землю под навесом, гора вымытой алюминиевой посуды лежала на траве. Все население стана ушло на утреннюю тоню.
—    Ты чего — ни свет ни заря? — подозрительно спросила она, вытирая насухо стол.
—    Суточный отпуск у меня,— смущенно, робея, ответил моторист.
—    Веселее Харанцев места для тебя нет? Наши девчата вон все в Усть-Баргузин рвутся — кино там, танцы… А ты все в Харанцы…— Она неодобрительно покачала головой.
Всеволод промолчал.
—    Сам-то ты из Мысовой? — спросила, остановясь, Манефа Ивановна.—’Кто же у тебя там? Или один?
— Семья у нас большая,— доверительно сообщил Всеволод, словно это приподнимало его в глазах Манефы Ивановны.— Три брата, сестра замужем.
— Родители есть?
—    Отец — на железной дороге машинистом.
Манефа Ивановна ничего не имела против этого статного, крепкого парня с открытым, хорошим лицом. Но лучше бы он ухаживал за другой девушкой, хотя бы за Нюшей, которой давно пора замуж. Чего он присох к Катерине? Пусть побегает дочь еще несколько годков, пока войдет в полный девичий разум. Какие у этого парня мысли? Не увез бы осенью дочь в Мысовую…
—    Что, у вас на катере работы мало? — спросила Манефа Ивановна, не думая обижать этим моториста.
—    Работы хватает, да и погулять надо.
—    Ровно в музыканты к нам записался. Хоть артельный пай тебе выписывай,— ядовито сказала она и пошла в избу, забрав посуду.
У порога женщина остановилась и с жалостью посмотрела на парня. Он сидел на скамье, ссутулив плечи.
—    Чего тебе тут со старухой сидеть? Ступай — все они там.— И показала в сторону, куда ушли рыбаки.
Сзади зашуршал осыпающийся песок. Всеволод обернулся и увидел Катю. Она почти съезжала на ногах по крутой тропке, хватаясь руками за кусты, и остановилась возле Всеволода, тяжело дыша.
—    Пойдем!..— позвала она.
—    Что случилось? — вскрикнула Манефа Ивановна.
—    Да Мухаркин…
—    Что Мухаркин?
—    Ногу вывихнул, встать не может. На лодке повезем.
Она побежала к берегу, вскочила в лодку и приказала:
—    Греби, только быстрее!
Лодка легко неслась вдоль берега, но Катя все поторапливала гребца. Всеволод взмок, наконец причалил. Катя прыгнула на берег и побежала к группе рыбаков.
Мухаркин лежал на траве и сердито выговаривал:
—    Хватит вам языками чесать! Пора рыбу вынимать.— Увидев Всеволода, пожаловался: — Вот, парень, угораздило… Помогай…
Он попытался подняться, опираясь на руки моториста, но не смог и, опускаясь, растерянно спросил:
—    Неужто не дойду?
—    Не тревожь ты себя, дядя Тимоша,— вмешалась Катя.— Вон нас сколько!.. Снесем!
Мухаркин посмотрел в лицо девушки.
—    Ты покамест за меня оставайся. Покомандуй в бригаде. Авось я быстро вернусь. Только уж, Катерина, брось ты свои привычки. Тебе за тоню отвечать. Успеешь наиграться.
— Да мы тогда, дядя Тимоша, рыбы не наловим. Со мной одни песни привезут.
—    Ты с парнями шуткуй. Я с тобой о деле говорю. О бригаде надо думать. Ты и ты,— показал он на подростков,— снесете меня в лодку. Остальных, Катерина, веди к тоне. Пора уж… Вон рыба играет, как бы не ушла…
Катя постояла, потом повелительно позвала всех:
—    Пошли!..
—    Понесем,— сказал подросткам Всеволод.
—• Подожди,— остановил его Мухаркин.
Он проследил, как бригада спустилась к берегу. Медленно, скрипя, завертелись ворота, которыми лошади вытягивали ве
ревочные концы невода. Мухаркин облегченно вздохнул и приказал:
—    Теперь несите.
В лодке он улегся поудобнее и отослал подростков.
Всеволод повел лодку в обратный путь. Мухаркин всю дорогу сокрушался, что бригада осталась одна.
— Хотела бы Катерина—справилась. Да ведь она сама не знает, что через минуту сделает. Кровь у нее горячая…
На стане бригадир попросил устроить его не в доме, а на берегу — под большой лиственницей на траве.
— Присох, значит, к Катерине окончательно,— посочувствовал он Всеволоду.— Ты с ней построже бы, воли ей не давай. Она девушка хорошая, жизнь пройдет бедово, только себя еще не понимает. Ты у нее первая любовь — самая непонятная.
Моторист покраснел и отвернулся.
—    А сейчас пойди к ней, посмотри, что она там-
Когда Всеволод приплыл на тоню, там уже закончили работу, и бригада собиралась домой. Катя провожала лодки с рыбой, давала наказ сделать покупки на всю бригаду. Подростки попробовали пошутить — уж очень строга, строже дяди Тимоши. Но Катя решительно прикрикнула, и они замолчали.
—    Да ладно,—> миролюбиво сказал один из них.— Хватит тебе беспокоиться, не маленькие — не впервые рыбу везем. Вон тебя моторист караулит…
Катя даже не обернулась, пропустив мимо ушей шутку.
—    Смотрите, к обеду домой,— предупредила она еще раз.
«Вон какая она бывает!» — с уважением подумал Всеволод.
К стану они пошли вдвоем. Катя шагала, довольно улыбаясь,
играя концами синей косынки, брошенной на плечи.
— Сегодня рыбы взяли много — дядя Тимоша порадуется,— счастливо поделилась она.
Перед станом мягкая тропинка круто взбегала на вершину обрывистой скалы. Катя остановилась поправить туфли, выпрямилась и позвала:
— Посмотри!..
Отсюда проглядывался весь залив. Скалистый дальний бе-ег словно дымился лесами, синие волны катили от берега к берегу. И все более туманными становились очертания берегов, атя даже глаза зажмурила.
—    Хорошо? Тут в прошлом году художник картину рисовал, таренький, с палкой ходил. Он говорил, что лучше наших мест в видел.
Всеволод молча взял ее за руку и сжал пальцы. Катя, за-умчивая, притихшая, смотрела вдаль. Он потянул девушку себе. С минуту они простояли рядом плечом к плечу, впервые испытывая чувство волнующей близости и отрешенности от людей.
Катя повернула к Всеволоду лицо.
—    Ты что?
Так близки были ее желанные, чуть приоткрытые губы, из-под которых влажно блестела ровная полоска зубов, что Всеволод потянулся к девушке еще сильнее, но она мягко высвободила руку и, озорно’ улыбаясь, смотря ему прямо в глаза, прошептала:
—    Смотри — обожгу…
— Видали таких,— упрямо сказал Всеволод, ловя ее руки.
Улыбка сбежала с побледневшего лица девушки.
—    Сколько же видали?:— спросила она резко, гордо повернулась и Побежала по тропке к стану. Мелкая галька посыпалась из-под ее ног.
Однако у конца тропки она подождала Всеволода и пошла рядом. Но он понял, что Катя все еще сердита на него.
—    Пошутил я,— виновато признался он.
Катя внимательно посмотрела на него и медленно, предупреждающе сказала:
—    А ты со мной так не шути… Так ты с Нюшей шути. Она это любит.— И побежала к бригадиру.
Весь день Катя хлопотала на стане, изредка присаживалась возле Всеволода, перекидывалась с ним двумя — тремя словами, словно хотела его утешить, и опять убегала. Но Всеволод чувствовал, что она все еще сердится на неосторожно сказанные слова, все еще полна недоверия.
Под вечер вся бригада отправилась на вечернюю тоню. Перед этим Катя долго расспрашивала Мухаркина, где и как поставить на ночь невод.
С неводом провозились долго, к стану вернулись в темноте — на берегу уже горел костер.
Мухаркин тревожно спросил:
—    Как дела, Катерина?!
—    Хорошо, дядя Тимоша,—-устало сказала Катя.— Поставили… Мне работа бригадира легкой казалась. Ходи и покрикивай…
—    Немного криком возьмешь,— подтвердил Мухаркин.— Ты, Катерина, готовься. Неладно что-то у меня с ногой, как бы в больницу не положили.
—    Не справлюсь я, дядя Тимоша. Ты долго не лежи.
—    Мне и самому не в радость.
Подошла к костру Манефа Ивановна.
Ласкаясь, Катя попросила мать:
—    Гы уху сегодня сама вари. У меня руки, ноги не двигаются.
—    Да сиди, сиди,— согласилась Манефа Ивановна.— Куда тебя сегодня стряпкой, намаялась. Я все приготовила.
Всеволод раскрыл аккордеон и пробежал пальцами по клавишам. Мотив песни вырвался невольно, выдавая настроение музыканта. Нюша подхватила песню:
Как хорошо, закончив путь, В глаза любимой снова заглянуть…
Запели подруги. Только Катя сидела молча, прислушиваясь, и неясная улыбка бродила на ее лице.
После ужина девчата разбрелись по стану. Костер опустел.
Катя и Всеволод направились к берегу. У их ног лежала тихая вода, от нее пахло родниковой свежестью. Сзади стояли черные кусты. Искрилось звездами просторное летнее небо:
— Все еще сердишься? — спросил Всеволод.
—    Нет,—• беспечно произнесла Катя.
—    Не сердись,— попросил Всеволод, наклоняясь к ее лицу так близко, что мягкие волосы девушки коснулись его щеки.— Не сердись, Катя,— повторил он, вкладывая в эти слова всю силу своей любви.— Ведь это неправда…
Он обнял ее, совсем близко увидел доверчивые глаза и губами коснулся ее губ. Твердые губы девушки вдруг обмякли, 1 стали горячими, и всем гибким телом она потянулась к Всево-. лоду. Этот поцелуй был короток, как вскрик.
Катя тут же испуганно отшатнулась от него.
—    Уйди!..—беспомощно попросила она.
—    Катя!
— Уйди!..
Всеволод догнал девушку, схватил за руку, заставил остановиться и опять близко увидел ее глаза, и они поразили его выражением ласковой доверчивости.
—    Ну? Ты первый меня коснулся. Смотри же!..
Глаза ее блеснули в темноте.
—    Увезу я тебя, Катя!
—    Куда?
—    В нашу Мысовую.
—    А зачем? Мне и тут неплохо.
—    Тут я тебя не оставлю.
—    Ты меня спроси, поеду ли.
Но это были только слова. Глаза говорили другое — поеду, забирай в Мысовую, поеду, куда ты только хочешь.
— Пойдем,— попросила смиренно Катя.— Поздно… А мне завтра на тоню. Да и тебе пора плыть…
Впервые она тревожилась о нем.
Катя проводила его до лодки и простилась с ним на берегу.
Он оттолкнул лодку, но весел не взял. Ему чудилось, что девушка все еще стоит на берегу.
—    Катя! — позвал он тихо.
Она не ответила, но галька зашуршала под ее ногами.
—    Катя! До завтра…
—    До завтра…
Он тихо тронул воду веслами и поплыл, не торопясь, к «Дельфину ».
Далеко на мачте сверкали зеленый и красный огоньки. Всеволод тихо греб и думал, что жил он в Мысовой, ничего не зная о Кате, встретил ее, но чуть не потерял. А вот теперь нет для него дороже и ближе человека.
Смешная, предупредила: «Смотри же!» Разве он забудет этот доверчивый поцелуй, разве он может разменять такую любовь на другую? Уплывут они вместе осенью на Мысовую, зимой он поедет в Иркутск на курсы судовых механиков, заберет с собой и ее. Вместе будут! Это на всю жизнь — всегда вместе.
Но трудной оказалась эта любовь.
Иной вечер проходил так, словно Всеволода и нет на стане. Катя занималась своими делами, сидела у костра с девчатами, пела песни, на моториста не смотрела. Могла одной из пер-,вых, не простившись, уйти в избу. Всеволод, одинокий, шагал к берегу, садился в лодку и плыл к катеру, ругая себя за малодушие, слабость характера, давал слово • реже показываться в Харанцах.
Стоило, однако, Кате подойти к нему, бросить ласковое слово, и он забывал обо всем, что думал накануне.
Мухаркин, пролежав неделю в Усть-Варгузинской больнице, снова распоряжался в бригаде. Но теперь он чаще отлучался в Усть-Баргузин, уезжал на день — два в село, доверяя на это время бригаду Кате. Девушка за лето еще ярче расцвела. Потемнело лицо, глубже стали синие глаза, ярко заалели губы. Даже голос изменился, он словно звучал из глубины, волнуя Всеволода низкими переливами. Раздалась девушка в плечах, кофточка обтягивала упругую грудь.
«Заметно приближалась осень. Первые осенние туманы плавали по утрам над Байкалом, налетали холодные ветры и срывали пока еще редкие желтые листья. Словно костры, горели кусты шиповника. Рыбачки приносили из тайги грибы, ятоды.
Моторист не знал, как тревожно мечется Катя^ в те вечера, когда его не бывало в Харанцах, как одиноко (З^одит она по берегу, прислушиваясь, не заплещет ли под веслами вода, а то поднималась по крутой тропке на гору и смотрела на темный Байкал, искала мачтовые огни «Дельфина» возле Подлесного.
В один из таких вечеров мать, молчаливо следившая за дочерью, строго сказала:
—    Что ты парнем играешь, Катерина? Любит он тебя — и твое сердце ему открылось. Ох, доченька, счастье свое найти не легко бывает… Жизнь — это как крутой берег: упасть можно. Вот и смотри, где идешь. Не шути с жизнью-то…
Задумчивая сидела у костра Катя, обхватив острые колени руками, не пропуская ни одного слова матери. Сладко и тревожно волновал ее разговор. «Почему не приехал? Почему?» — думала она.
—    Хорошего человека беречь надо, — продолжала, мать. — Счастье на всю жизнь .ищут. А бабье счастье трудное, оно не всем дается. Я все вижу. Утром с Байкала глаз не сводишь, в доме сидишь, а сама слушаешь, не стучит ли катер. Первая на берег бежишь… Зачем же ты на ласковые слова к нему скупа?
— Мама, он меня в Мысовую зовет,— стыдясь, тихо призналась Катя.
Манефа Ивановна долго молчала, наклонившись к костру и вороша сучком золотые угли.
—    Дочь — всегда чужое сокровище,— грустно сказала она.— Думала, доченька. Обо всем думала. Тебе судьбу с хорошим человеком делить…
—    Страшно мне, мама,— прошептала еще тише Катя.
— Другая жизнь начинается, вот и страшно. Кончается твоя девичья вольность.
Мать грустно посмотрела на бледнеющий огонь, помолчала, не зная, радоваться ли признанию дочери.
Только через два дня появился в Харанцах Всеволод, встревоженный. Катя встретила его сдержанно.
—    Моторист на «Дельфин» возвращается, — сообщил Всеволод.
Девушка быстро взглянула на него, но тут же отвела глаза.
—    Сегодня уходим в пятидневный рейс в Сайгатку, рыбаков оттуда забираем. Последний мой рейс на «Дельфине», а потом назад, в моторно-рыболовецкую станцию. Что молчишь?
—< Слушаю…
—    О Мысовой я тебе говорил…
—    Давай лучше песни петь,— предложила Катя, оглядываясь на девушек.
Он заиграл, но скоро бросил, сидел у костра мрачный. «Забавляется тс- ько… Эх, Катерина!» А девушка думала: «А мне легко? Все вы, парни, только о себе думаете».
Моторист раньше обычного поднялся от костра и позвал Катю. Она, удивленная, встала и пошла за ним.
—    Посиди еще часок,— жалобно попросила Катя.
— Нет,— угрюмо отказал он.— Ночью пойдем, рейс далекий — машину надо проверить. Он взял девушку за плечи.
—    Чего молчишь? Скоро совсем уеду. Или только поиграла? Может, хватит? Говори!..
Она встрепенулась в его сильных руках, но он привлек ее к себе и поцеловал в пылающее лицо.
—    Говори же, Катя!..
—    Пусти…
Она вырвалась из его рук.
—    Опять обидел?
—    Через пять дней, говоришь, будешь?
—    Если вернемся…
—    А ты обязательно приплывай через пять дней. Все тогда Тебе скажу.
—    На весь день приплыву. Последний он у меня тут будет. Он опять хотел обнять ее, но Катя проворно отскочила.
—    Не обманывай, приплывай!
Всеволод хотел что-то сказать, но только махнул рукой и прыгнул в лодку.
Катя стояла у берега, слушала, как весла сердито разбивают воду. Быстро уходила лодка от берега.
Она вернулась к костру. Мухаркин сидел один, внимательно и, как показалось ей, осудительно посмотрел на нее.
—    Уплыл?
—    Ага!
—    Нехорошо проводила парня, Катерина! Обижаешь ты его.
—    Крепче любить будет.— Катя засмеялась и пошла домой. Эти пять дней она ходила как в тумане. Все валилось у нее
из рук. Ей хотелось, чтобы Всеволод был тут, рядом, покорный, ласковый, любимый. «Зачем я его так проводила? — укоряла она себя.— Что я ему обещала? Что я скажу, когда он приедет? А вдруг и не приплывет?»
Накануне назначенного дня с вечера над деревьями зашумел ветер. Он теперь налетал все чаще, прибавляя рыбакам хлопот. Опять Мухаркин, опасаясь за невод, поднял всю свою бригаду. Домой вернулись усталые, промокшие.
Катя с тревогой прислушивалась к плеску волн. Неужели разойдется непогода, помешает Всеволоду сдержать слово? Ночью она- несколько раз просыпалась. Ей чудилось, что уже наступило утро и слышен стук мотора. Нет, это шумели волны.
По-прежнему недобро гудели и стонали деревья, и уже грохотали волны, разбиваясь о берег.
Утром она поднялась раньше всех и побежала на гору, с которой любила смотреть на Байкал. Мрачные тучи, продираясь сквозь деревья, сползали с горы и летели над кипящей водой. Катя чувствовала их ледяное дыхание.
«Не приплывет!» — с отчаянием подумала она.
Девушка спускалась, входила в дом, но скоро опять, гонимая желанием увидеть Всеволода, поднималась на гору и смотрела на озеро. Большие волны, покрытые седой пеной, мчались к берегу. Временами тучи совсем закрывали воду. Качались и стонали дерейья. Ревел ветер.
«И завтра не приедет,— думала Катя.—Где сейчас «Дельфин»? Может, несет его по Байкалу, мотает от берега к берегу…»
— Хватит тебе бегать, — попробовала остановить Катю мать.— Потерпи денек — два… Не вечно гулять непогоде, будут и ясные дни.
Начался дождь. Сначала он зашлепал тяжелыми ртутными каплями, потом хлынул частым ливнем, стих на полчаса, опять зарядил. Еще ниже спустились тучи. Катя знала, что такой дождь и холод, как перед снегом,— признаки долгого ненастья.
На Байкал было страшно смотреть. Он бушевал. Высокие волны доплескивали почти до домов рыбачьего стана.
Сумерки спустились рано.
По мокрой тропинке Катя снова поднималась на гору. Мутный поток мчался ей навстречу. Жалобно кланялись сгибаемые ветром Деревья.
На вершине девушка остановилась.
Хмурые, грозные дали открылись перед ней. Вдруг она шагнула вперед и, схватившись за деревце, чтобы не упасть, повисла над кручей. Ей показалось, что на волнах мелькнула лодка.
Взлетела на волнах лодка, прояала на миг, снова взлетела на гребень, еле видная в густеющих сумерках.
Неужели это Всеволод?
Волны мотали беспомощную лодку, как скорлупу. Она приближалась к месту, где вода кипела возле подводнь’гх камней. Гребец взмахивал веслами, но казалось, касается ими только воздуха.
Катя со страхом следила за ним.
Лодка приблизилась к полосе камней.
Катя видела, как она взлетела на гребень волны и с размаху ударилась о камень. Во все стороны полетели щепки.
Голова пловца показалась среди волн, скрылась, показалась опять…
Не помня себя, Катя побежала по тропке, упала, расцарапа ла в кровь колени и ладони, вскочила, опять побежала, задыхаясь.
—    Лодка разбилась! Лодка разбилась! — кричала она, пробегая к берегу.
Ее вопль поднял весь стан.
Не раздумывая, Катя с разбегу кинулась в ледяную воду. Первая волна отшвырнула ее. Девушка захлебнулась, но снова кинулась в набежавшую волну и поплыла. Волны не давали плыть, швыряли и били. От холода перехватывало дыхание, не слушались ноги. Катя еще раз взмахнула онемевшими руками, и волна, накрыв ее с головой, ударила о камень.
Катя очнулась на берегу. Возле нее стояла Нюша, выжимая воду из платья. Мухаркин, ругаясь, торопил рыбаков с лодкой. Он косо взглянул на Катю и, прыгая в лодку, сказал:
— Доигралась!..
Катя следила за удалявшейся лодкой, плясавшей на волнах, и беззвучно плакала.
На берегу шумели.
Нюша сказала:
—    Успели, кажется…
Ничего не было видно, как ни вытягивала Катя голову. Но вот снова показалась лодка. Волны гнали ее к берегу. Она вынеслась на гальку, и сразу несколько человек выскочили и на руках понесли к избушке большое тяжелое тело с безвольно мотавшимися руками.
О Кате забыли.
Она лежала на холодном песке и плакала, все повторяя про себя: «Что я наделала!»
Манефа Ивановна опустилась возле нее и, тронув за плечо, сказала сурово и печально:
—    Спасли его!.. Идем… Смерти ты рукой махнула. Но пронесло ее.
Катя опустила голову. _

]]>