ВОЛНЫ ШУМЯТ

волна

Белая моторка покачивалась на легкой волне у мостков. Трое парней в одинаковых серых комбинезонах разговаривали с бригадиром Мухаркиным, загораживая узкую тропинку. Торопливо сбегая, размахивая платком, Катя неловко задела плечом самого высокого парня и рассмеялась. Он схватился за товарища и еле устоял на месте.
—    Вот бес!..— сказал Мухаркин.
Катя звонко крикнула:
—    Солнышко падает!..
Девчата, лежавшие на теплом песке, поднялись, пошли разбирать сети, а рыбаки начали готовить лодки.
Катя оглянулась. Всеволод, парень с добрым и простым лицом, которого она чуть не столкнула с тропинки, стоял, широко расставив ноги, и пристально смотрел на нее. Она опять рассмеялась и взялась за сети. Подавая их в лодку, Катя улыбалась и по привычке мурлыкала песню.
Бригадир Мухаркин, высокий, жилистый, угрюмоватый, рассказывал приезжим, где лучше установить механизированную тоню, искоса наблюдая, как люди готовятся к выходу в Байкал. Всеволод его не слушал, все смотрел на девушек, но видел только Катю, следил за быстрыми движениями ее крепких обнаженных рук, любовался гибкой фигурой. Задорно покрикивая, она поторапливала подруг. Сверкали большие синие глаза под широкими бровями, улыбка не сходила с лица. Катя все оглядывалась на девчат. Темные тонкие волосы разлетались, закрывая глаза, и она часто взмахивала головой. До чего же хороша!
—    Севка, пошли! — позвали товарищи.
Мухаркин повел приезжих к месту, где собирались ставить механизированную тоню. Катя и Всеволод на мгновение встретились глазами. Она недовольно нахмурилась и закричала:
—    Быстрее, быстрее!
—    Успеешь,— лениво отозвалась полная рослая девушка с глуповатым лицом.
—    Солнце садится!
Пересмеиваясь, рыбачки быстро укладывали в лодки сети.
На склонах розовел пышный багульник, свежо блестела молодая трава, а широкий луг пестрел цветами. Прозрачные волны, шевеля водоросли, йсторожно лизали песок. Байкал недавно очистился ото льда. Рыбаки третий раз в эту весну выходили на ночной лов рыбы. Началась путина — самое веселое время года. Зашумит теперь поселок, запылают вечерами костры на берегу, песнями будет звенеть воздух.
Каждую весну сюда приплывают рыбаки с дальних берегов. Приезжают многие холостыми, дерзкими, острыми на язык парнями, а поздней осенью, выловив сотни центнеров рыбы, обветрившись и загорев за лето, уезжают женатыми, покорными. Лучших девчат увозят из поселка приезжие.
Все население высыпает на берег провожать людей, с которыми провели бок о бок все лето, испытали удачи и поражения, перенесли вместе зной и дождь, внезапные бури и холодные туманные ночи. Улетают с ними дочери, как ласточки, в дальний путь. Плачут на берегу матери, прощаясь с детьми.
Мухаркин и приезжие скоро вернулись к стану. Рыбаки закончили укладку сетей и собирались выходить на лов. Всеволод еще издали отличил среди других девчат гибкую фигуру Кати и Опять залюбовался ею.
Маленький мальчик в большой отцовской шапке, налезавшей на глаза, стоял одиноко на берегу и горько плакал.
—    Возьми!..— тянул он сквозь слезы.— Обещал!.. Возьми!..
Парнишка лет четырнадцати сурово и непреклонно отвечал:
—    Не хнычь!.. Сказал: не возьму — не приставай.
Катя внимательно наблюдала за ними.
—    Возьми Володьку,— посоветовала она, тронутая слезами.
Брат, сам впервые выходивший с взрослыми рыбаками, отрицательно покачал головой:
—    Где там с ним возиться! Вдруг непогода…
—    Хорошая будет ночь,— возразила Катя.— Возьми!.. Чего ему жизнь горчить? Пусть мальчонка море узнает.
—• Поплачет — крепче спать будет.
—    Ух«ты! — сердито прикрикнула Катя и громко позвала: — Володька, поплывем со мной!
Сухонькая старушка сказала:
—    Не дури, Катя! Куда ты его тащишь?
—    Ничего, Манефа Ивановна, — поддержал Мухаркин. — Пусть понянчится, коли ей в охотку.
—    Чего ты, мама, боишься? — задорно крикнула Катя.— Пусть рыбаком растет. Правда, Володька? Рыбаком будешь?
Она хотела спрыгнуть на берег, но Всеволод опередил ее, подбежал, схватил под мышки легкого мальчонку и шагнул в воду, подавая его Кате. Руки их соединились.
Катя поставила затихшего, ошеломленного счастьем мальчонку на сиденье и выпрямилась. Всеволод все еще стоял рядом.
—    Иди, сапоги зальешь,— сказала девушка.
—    А ничего,— беспечно и радостно возразил Всеволод, берясь за борт лодки.— Когда вернешься?
—    На зорьке,— усмехнувшись, ответила Катя. Они опять встретились глазами. Катя отвернулась, спрыгнула и взялась за весло.— Толкай!..
Всеволод навалился и сдвинул лодку.
—    Сильный!—снисходительно похвалила Катя.
Рыбаки ударили веслами, и лодка тронулась.
Всеволод с берега смотрел, как они уплывают в синий простор.
Звонкий голос полетел над водой:
Не жалей моей картошки. Прямо топай по грядам…
Мухаркин засмеялся.
—    Кто это поет? — спросил Всеволод.
—    Катерина поет. Скажи, девка в возраст вышла, кровь заиграла. Раньше-то тихоня была… Пошли, что ли, ужинать?
Ведя приезжих к селу, снова вздохнул:
—    Заиграла кровь… Уплывет нынче осенью наша Катерина.
Утром бригада приезжих начала работу по устройству механизированной тони. Собирая мотор, Всеволод часто посматривал в сторону озера: не видать ли рыбачьи посудины?
Из воды поднялся раскаленный солнечный диск. И заиграли малиновые краски. Откуда-то издалека донеслась песня. Она становилась все громче. Мужские и женские голоса слитно сплетались в ней. Из-за каменистого мыса выплыла первая лодка, за нею вторая, третья…
Всеволод оставил работу. Ему казалось, что он узнает голос Кати — особенно свежий и сильный, звенящий на высоких нотах.
Лодки плыли вдоль берега. Катя сидела на носу передней лодки и держала на руках спящего Володьку. Утренний свежий ветер шевелил ее темные волосы, трепал концы голубой косынки, накинутой на плечи. В мягком утреннем свете девушка показалась Всеволоду еще красивее, чем накануне. Бросив гаечный ключ и торопливо вытерев паклей вымазанные маслом руки, он пошел берегом.
Передняя лодка ткнулась в песок, и Всеволод, как накануне, вошел в воду и протянул руки за мальчиком.
—    Ну, здравствуй! — сказал он.
—    Здравствуй,— без удивления ответила Катя, доверчиво протягивая ему мальчика.
Всеволод вышел с ношей на берег и остановился, оглянувшись на девушку. Она неторопливо собирала вещи, затем легко прыгнула на гальку. На раскрасневшемся, чуть утомленном после бессонной ночи лице глаза казались особенно глубокими.
—    Давай,— протянула она руки.
—• Отнесу домой,— предложил Всеволод.
—    Еще чего! — Она тряхнула головой и, обеими руками поправив волосы, потянулась за мальчиком.
Володька зашевелился и, открыв глаза, недоуменно смотрел некоторое время на лицо незнакомого человека, потом гибко и проворно выскользнул из рук Всеволода.
Катя засмеялась.
—    Домой приплыли, Володька! А хвастал — не засну… Пойдем!
—    Много наловили? — спросил Всеволод, не зная, как начать разговор.
—    Много!.. Сама в сети идет,— ответила чуть насмешливо Катя и пошла к поселку, взяв за руку Володьку.
Весь день Всеволод ждал, что Катя придет на берег и он поговорит с ней или хотя бы издали посмотрит на нее еще раз.
К полудню на берегу стало жарко, струился горячий воздух, вода в озере поблекла. Сонная тишина стояла кругом. Близкий поселок казался вымершим. На широком лугу паслись коровы, бродили стреноженные лошади, монотонно позванивая подвешенными колокольцами.
Послышались голоса: с тропинки на берег сбегали девчата. Мимо Всеволода рыбачки прошли, скромно умолкнув,— Кати с ними не было. Они взялись за починку порванных ночью сетей. Высокая грудастая девушка завела песню, остальные тихо подтягивали ей, посматривая лукаво в сторону приезжих.
Катя появилась вечером в тот же закатный час, как и накануне, подошла к воде, присела на камень и стала мыть загорелые ноги. Рядом с ней на песке появилась тень человека. Катя подняла голову и увидела Всеволода.
—    Здравствуй!—сказал он.
—    Ты чего за мной ходишь? — грубо спросила Катя, торопливо поднимаясь и оправляя юбку.
—    Приворожила.—Он усмехнулся.— А ты испугалась?
—    Привораживать не умею, ухажеров не люблю. Вон пойди к Нюше, она ухажеров любит.
—    Зачем мне Нюша? Мне ты нравишься,— смело сказал
он.
—    Вон чего!..— Девушка сдержанно засмеялась.— Ой, мальчик, какой быстрый! Нюша! — громко крикнула она грудастой девушке.— Мне ухажер в любви высказался. Иди С1рда скорее!
Девчата, бросив сети, смеялись, глядя на них. Всеволод покраснел.
—    Ты мне о любви в письме напиши,— лукаво посоветовала Катя. — Вслух почитаем. — И побежала к подругам.
Вечером Всеволод только издали наблюдал за Катей, за гибкими движениями ее стройной фигуры, вслушивался в звонкий голос и, обиженный, сердито думал: «Недотрога!.. Подожди, обломаю».
Когда три лодки, как и накануне, вышли в озеро, Катя, проплывая мимо того места, где работали приезжие, громко запела вчерашнюю песню:
Не жалей моей картошки, Прямо топай по грядам…
Всеволода обжег насмешливо-вызывающий взгляд. «Ладно,— злопамятно подумал он,— достанется твоим грядкам…»
Каждый вечер, когда солнце склонялось к закату и тени начинали быстро удлиняться, рыбаки выходили в Байкал на ночной лов омуля. Возвращались они на холодной зорьке, налегке, сдав улов на рыбоприемный пункт. И всегда громче всех звучал голос Кати.
Всеволод выбирал удобный случай подойти к девушке, но она, догадываясь об этом, не оставалась одна. Молодые рыбачки держались дружной стайкой и вели себя так, как будто приезжих парней не было на берегу, даже не интересовались механизированной тоней.
На четвертый день утром к берегу пристали только две лодки.
Рыбаки вынимали сырые сети, поблескивающие серебряными чешуйками, развешивали их для просушки на кольях, девчата штопали порванные ячейки.
Всеволод, встревоженный, подошел к ним.
—    А где же ваши подруги? — спросил он.
—    Какие подруги? — лукаво спросили они и переглянулись.
—    Катя, Нюша…
—    Уплыли Катя и Нюша на другую тоню. В Харанцах рыбу ловят. На все лето уплыли.
«Вот ты какая! — обиженно, словно рыбачка его обманула, подумал Всеволод.— Молчком, слова не сказала…»
Все вокруг потускнело.
Вечером приезжие закончили оборудование механизированной тони, опробовали работу моторов и лебедок, вытянули с Му-харкиным, которого они теперь запросто звали дядей Тимошей, пробную тоню, поели в последний раз уху на берегу и уплыли к себе на моторно-рыболовецкую станцию.
Всеволод смотрел, как удаляются, уменьшаются дома рыбачьего поселка. Вот их закрыл берег, а теперь и сам берег чуть виден. Все! На сердце было пасмурно.
Неделю спустя ранним ясным утром катер моторно-рыболо-вецкой станции «Дельфин», осторожно обходя гладкие, обкатанные камни, выступавшие из воды, приближался к Харан-цам. Всеволод поднялся из машинного отделения на палубу. Ему повезло: неожиданно попал в команду «Дельфина» на место тяжело заболевшего старшего моториста.
На берегу темнел густой кедровник, круто поднимаясь в гору. Несколько избушек рыбачьего стана стояли почти у самой воды среди кустов. Вправо чуть виднелись две каменные трубы Усть-Баргузинского рыбоконсервного завода.
Каждое утро катер обходил закрепленные за ним тони, доставлял рыбакам продукты, почту, привозил лекторов, врачей, забирал рыбу суточного улова и увозил ее на засолочный пункт или рыбоконсервный завод.
«Дельфин» посигналил сиреной. На берегу тревожно заметались собаки. Из крайней избы показались люди. Всеволод жадно всматривался. Это были только мужчины.
—    Рыба есть? — крикнул в мегафон капитан.
—    Есть!—закричали с берега и замахали руками.
Две лодки отделились от мостков. На одной из них на веслах сидела Катя. Голова ее была повязана знакомым синим платочком, непокорные прядки темных волос выбивались из-под него. Она гребла уверенно, наслаждаясь движениями, откидываясь всем телом.
Лодки приблизились к «Дельфину». Катя, бросив весла, крикнула:
—    Крепись! — Она вскочила на скамью, протянула руку и попросила: — Ну-ка, помоги! — Цепко схватила руку Всеволода, легко прыгнула на палубу. И сразу, растерянная, отступила на шаг.— Ты?
—    Я! — радостно подтвердил Всеволод.— Здравствуй, Катя! С нами в Баргузин?
Девушка утвердительно кивнула головой и побежала на корму, где к катеру чалили лодки.
Катер отвалил и по светлой воде пошел полным ходом к Усть-Баргузину. Всеволод, справившись с делами в машинном отделении, вышел на палубу. Катя стояла на носу, опершись руками о поручни, и смотрела в туманную даль. Он подошел к рыбачке.
—   Можно?
—    Стой… Место не заказано.
—    Ты, Катя, вроде сердита на меня?
—    Не люблю, когда парни к девкам пристают.
—    Разве я пристаю?
Оба долго молчали, слушая шум бегущей воды.
Потом Катя быстро снизу вверх посмотрела на Всеволода и спросила:
—    Ты это нарочно?
—    Что?
—    На «Дельфине» оказался.
—    Нет… Но обрадовался — повезло, сразу подумал: тебя увижу.
—    А зачем?
—    Сам не знаю… Хотел тебя еще раз увидеть — вот и сбылось. Ты тогда уплыла и не попрощалась.
—    А чего я с тобой прощаться буду? Мы же незнакомые.
—  А мне кажется, что я тебя давно знаю.
—    Глазами моргай, если кажется,— дерзко отозвалась девушка, засмеялась и перешла на другой борт.
Всеволод не решился перейти к ней, постоял немного на палубе и пошел к себе, в машинное отделение. Сердце гулко билось. Скоро он опять поднялся на палубу.
Катя сидела на связке канатов. На лице играла спокойная, хорошая улыбка. Всеволод сел рядом; девушка не удивилась этому.
—    Ты Байкал любишь? — спросила она, словно продолжая начатый разговор.
—  Люблю.
—    И я — ух как люблю! Ничего на свете для меня дороже Байкала нет. Утром, как встану, сразу к окошку — какой он сегодня? Люблю и такой, как сейчас,— ласковый, люблю и сердитый. У нас прошлое лето студентки-практикантки жили. Хорошие! Дружила я с ними. Все им о Байкале узнать надо было— температуру воды, направление ветра, сколько водорослей растет. А больше всего рачком-эпишурой занимались. Ну, как привязанные, сидят весь день за столом и все в микроскоп смотрят. А рачок этот маленький — просто пыль. Спрашиваю их: что они там разглядывают? Говорят: самую молодую эпи-шуру ищем.— Катя засмеялась.— Угадай, какая самая молодая! Изучали они, как питается, растет этот рачок, размножается. Какой-то профессор открыл, что наш омуль только этим рачком и кормится. Если мало его,— омуль пропадает, много омуля богато. Студентки и хотели узнать все об этом рачке и сделать так, чтобы в Байкале всегда полно было омуля. Поздно они от нас уехали, с последним пароходом, уж снег выпал. И целый чемодан исписанных тетрадей увезли. Очень хорошо о Байкале говорили. Полюбили его. Позавидовала я им!
—    Чему? Ты разве Байкал не любишь?
—    Разная любовь у нас. Моя бесполезная.
—    Учиться иди — будет и твоя любовь полезная. В Мысовой техникум есть. А то можно на Селенгу поехать—там на рыбопитомнике всякие курсы, только выбирай.
—    Ничего я не знаю,— призналась девушка.— Очень много загадала в жизни сделать, а выбрать не могу. А ты сам откуда?
—    С Мысовой.
—    О, далеко… А зачем сюда приплыл?
—    У нас там летом скучно, делать нечего. Зимой весело, а летом никакой жизни, только пыль летит по улицам.
—    Ты на чем-нибудь играть умеешь?
—    Играю… Аккордеон у нас есть.
—    Приезжай на стан вечером — ты будешь играть, девчата песни попоют. У нас игрока нет.
Всеволод с восхищением смотрел на нее. Его радовало, что так легко и хорошо они разговорились и сама Катя попросила его о том, о чем он не осмеливался даже подумать.
—    Ладно, сегодня приплыву. Поговорю с капитаном. Они всегда в Подлесном на ночь встают, сегодня у вас якорь бросят,— пообещал он.
—    Смотри! — предупредила сурово Катя.—Держи слово — брехунов не люблю.
—    Обязательно буду,— еще раз пообещал Всеволод.
Катер вошел в мутный Баргузин. Кругом по реке сновали моторные лодки, у пристаней дымили катера и сейнеры, по берегу тянулись одноэтажные и двухэтажные дома поселка Усть-Баргузина. Всеволод спустился в машинное отделение. Когда он снова появился на палубе, Кати уже не было — исчезла на берегу.
Вырваться вечером с катера оказалось трудно. Капитана удивила просьба старшего моториста, и, конечно, он не стал менять удобной ночной стоянки.
Команда по обыкновению съехала на берег погулять в Подлесном, потанцевать с девушками. Ребята захватили с собой и расстроенного Всеволода. На низком песчаном берегу стояли домики рыбозасолочного пункта, росли одинокими группами кедры, под ними темнели кусты черники. «Какое это унылое и скучное место по сравнению с зелеными Харанцами! — подумал Всеволод, вглядываясь в дальний берег глубокого залива, где красной точкой светился костер рыбачьего стана.— Сколько тут будет напрямик? — прикидывал он в уме.— Наверное, не больше шести километров».
«Плыву!» — решил он и, захватив аккордеон, пошел к лодке.
Он снял тужурку, оставшись в полосатой тельняшке, поплевал на ладони и, еще раз через плечо посмотрев на далекий огонек, оттолкнулся от берега. Греб он спокойно, ровно, решил для проверки своих сил в одном темпе пересечь залив. Не столько слово, данное девушке, сколько неодолимое желание еще раз увидеть и услышать Катю вело его к далекому огоньку костра.
Он не почувствовал усталости, когда лодка с размаху ударилась о галечный берег, только горели ладони. Сумерки уже сгустились. У самой воды стоял бригадир Мухаркин.
—    Севка! — закричал он.—• Никак в гости? А я думаю: кто это к нам? Ну, идем к ужину.
Захватив аккордеон, Всеволод пошел за Мухаркиным к костру. Только тут он заметил, что бригадира провожают три большие лайки.
У костра все, повернув головы, прислушивались к шагам подходивших. Одна Катя, наклонившись, помешивала уху, не проявляя никакого интереса.
—    Гостя привел,— сказал Мухаркин, входя в освещенный костром красноватый круг.
—    Приплыл? — спросила без удивления, никого не стесняясь, Катя, отступив от костра.— И аккордеон привез? После ужина поиграешь… — И опять занялась ухой
Нюша капризно сказала:
— Чего ужина ждать — пусть сейчас играет.
—    Ну, пусть поиграет,— разрешила Катя, словно имея на него особые права.
Всеволоду услужливо придвинули скамейку. Вынув из. футляра аккордеон, он поставил его на колени, подумал и заиграл. Все молча слушали. Жарко горел костер, потрескивая угольками, дым поднимался в звездное небо, люди то уходили от костра по своим делам, то возвращались. В темноте кто-то собирал посуду, слышно было, как гремят чашки. Всеволод играл песню за песней. Он продолжал играть и тогда, когда Катя ушла от костра. Знал, что она слушает его где-то в темноте.
Она вернулась к костру и спросила:
—    Ужинать будешь?
—    Нет.
—    Правда, не хочешь? Тогда и я не буду.—И села возле него.
Подошли девушки.
Катя и Нюша запели, остальные вторили им.
Темное небо сияло ясными звездами. В Подлесном тоже светил костер, и Всеволод думал о том, как много сейчас горит костров на берегах. Ему казалось, что на всем Байкале нет человека счастливее его.
Изредка он посматривал на освещенное лицо Кати и снова удивлялся красота девушки.
Постепенно круг людей у костра поредел. Одним из последних поднялся Мухаркин, громко и сладко зевнул.
—    Не пора ли на боковую? — спросил он.— Подниму всех рано, никому спать не дам. Тебе, Севка, спасибо, навещай нас. Ладно играешь.
Он ушел в темноту.
Шаги проскрипели по гальке, и тихий голос Манефы Ивановны спросил:
—    Не хватит ли, доченька? Подниматься рано.
—    Сейчас, мама,— живо отозвалась Катя, не повертывая головы.
Теперь Катя и Всеволод остались одни. Он перестал играть и молча смотрел на раскаленные угли, покрывавшиеся пеплом.
—    Пора мне,— сказал он.
—    Да,— согласилась равнодушно Катя.
—    Поплыву.
—    Завтра приедешь?
—    А ты хочешь, чтобы приехал?
—    Музыканта у нас нет. С тобой девчата скучать не будут.
Она вскочила и, не простившись, пошла к избе.
Все стихло.
Всеволод посидел еще немного у замирающего костра, потом ■ поднялся и пошел к берегу, провожаемый лайками, послушал в темноте, как они звучно лакают воду, нашел в камышах лодку, оттолкнулся и тихо погреб к Подлесному. Костер там тоже погас, но моторист надеялся, что сумеет и без него отыскать свой «Дельфин». Ему хотелось долго-долго плыть по спящему Байкалу, смотреть на отражения звезд, слушать, как звонко стекает с весел вода, и думать о том, что и Катя, наверно, еще не спит, может быть, вспоминает о нем.
Утром «Дельфин» в обычный час, постукивая мотором, разрезая носом спокойную воду и осторожно обходя выступающие из воды камни, подходил к зеленым Харанцам.
Сильным ударом весел Катя подгоняла лодку, заметив Всеволода, помахала ему рукой.
—    Опять с нами в Баргузин? — крикнул Всеволод.
Девушка подняла веселое лицо и, откидывая обеими руками волосы, крикнула:
—    Нет, рыбалить пойду. Приезжай вечером!..
На катере приняли рыбу, и «Дельфин» полным ходом, поднимая крутую волну, пошел к Усть-Баргузину. Катя стояла во весь рост, лодка качалась на волнах, и девушка взмахивала руками.
—    Все, потерял моряк сердце,— добродушно посмеивались над мотористом товарищи.
Однажды «Дельфин» встал на профилактический ремонт, и старший моторист получил суточный отпуск.
Туманным ранним утром Всеволод приплыл знакомой дорогой в Харанцы. На пустынном берегу его встретила встревоженным взглядом маленькая и тихая Манефа Ивановна. Она заканчивала приборку стана, острым большим ножом до блеска скребла доски длинного обеденного стола, врытого в землю под навесом, гора вымытой алюминиевой посуды лежала на траве. Все население стана ушло на утреннюю тоню.
—    Ты чего — ни свет ни заря? — подозрительно спросила она, вытирая насухо стол.
—    Суточный отпуск у меня,— смущенно, робея, ответил моторист.
—    Веселее Харанцев места для тебя нет? Наши девчата вон все в Усть-Баргузин рвутся — кино там, танцы… А ты все в Харанцы…— Она неодобрительно покачала головой.
Всеволод промолчал.
—    Сам-то ты из Мысовой? — спросила, остановясь, Манефа Ивановна.—’Кто же у тебя там? Или один?
— Семья у нас большая,— доверительно сообщил Всеволод, словно это приподнимало его в глазах Манефы Ивановны.— Три брата, сестра замужем.
— Родители есть?
—    Отец — на железной дороге машинистом.
Манефа Ивановна ничего не имела против этого статного, крепкого парня с открытым, хорошим лицом. Но лучше бы он ухаживал за другой девушкой, хотя бы за Нюшей, которой давно пора замуж. Чего он присох к Катерине? Пусть побегает дочь еще несколько годков, пока войдет в полный девичий разум. Какие у этого парня мысли? Не увез бы осенью дочь в Мысовую…
—    Что, у вас на катере работы мало? — спросила Манефа Ивановна, не думая обижать этим моториста.
—    Работы хватает, да и погулять надо.
—    Ровно в музыканты к нам записался. Хоть артельный пай тебе выписывай,— ядовито сказала она и пошла в избу, забрав посуду.
У порога женщина остановилась и с жалостью посмотрела на парня. Он сидел на скамье, ссутулив плечи.
—    Чего тебе тут со старухой сидеть? Ступай — все они там.— И показала в сторону, куда ушли рыбаки.
Сзади зашуршал осыпающийся песок. Всеволод обернулся и увидел Катю. Она почти съезжала на ногах по крутой тропке, хватаясь руками за кусты, и остановилась возле Всеволода, тяжело дыша.
—    Пойдем!..— позвала она.
—    Что случилось? — вскрикнула Манефа Ивановна.
—    Да Мухаркин…
—    Что Мухаркин?
—    Ногу вывихнул, встать не может. На лодке повезем.
Она побежала к берегу, вскочила в лодку и приказала:
—    Греби, только быстрее!
Лодка легко неслась вдоль берега, но Катя все поторапливала гребца. Всеволод взмок, наконец причалил. Катя прыгнула на берег и побежала к группе рыбаков.
Мухаркин лежал на траве и сердито выговаривал:
—    Хватит вам языками чесать! Пора рыбу вынимать.— Увидев Всеволода, пожаловался: — Вот, парень, угораздило… Помогай…
Он попытался подняться, опираясь на руки моториста, но не смог и, опускаясь, растерянно спросил:
—    Неужто не дойду?
—    Не тревожь ты себя, дядя Тимоша,— вмешалась Катя.— Вон нас сколько!.. Снесем!
Мухаркин посмотрел в лицо девушки.
—    Ты покамест за меня оставайся. Покомандуй в бригаде. Авось я быстро вернусь. Только уж, Катерина, брось ты свои привычки. Тебе за тоню отвечать. Успеешь наиграться.
— Да мы тогда, дядя Тимоша, рыбы не наловим. Со мной одни песни привезут.
—    Ты с парнями шуткуй. Я с тобой о деле говорю. О бригаде надо думать. Ты и ты,— показал он на подростков,— снесете меня в лодку. Остальных, Катерина, веди к тоне. Пора уж… Вон рыба играет, как бы не ушла…
Катя постояла, потом повелительно позвала всех:
—    Пошли!..
—    Понесем,— сказал подросткам Всеволод.
—• Подожди,— остановил его Мухаркин.
Он проследил, как бригада спустилась к берегу. Медленно, скрипя, завертелись ворота, которыми лошади вытягивали ве
ревочные концы невода. Мухаркин облегченно вздохнул и приказал:
—    Теперь несите.
В лодке он улегся поудобнее и отослал подростков.
Всеволод повел лодку в обратный путь. Мухаркин всю дорогу сокрушался, что бригада осталась одна.
— Хотела бы Катерина—справилась. Да ведь она сама не знает, что через минуту сделает. Кровь у нее горячая…
На стане бригадир попросил устроить его не в доме, а на берегу — под большой лиственницей на траве.
— Присох, значит, к Катерине окончательно,— посочувствовал он Всеволоду.— Ты с ней построже бы, воли ей не давай. Она девушка хорошая, жизнь пройдет бедово, только себя еще не понимает. Ты у нее первая любовь — самая непонятная.
Моторист покраснел и отвернулся.
—    А сейчас пойди к ней, посмотри, что она там-
Когда Всеволод приплыл на тоню, там уже закончили работу, и бригада собиралась домой. Катя провожала лодки с рыбой, давала наказ сделать покупки на всю бригаду. Подростки попробовали пошутить — уж очень строга, строже дяди Тимоши. Но Катя решительно прикрикнула, и они замолчали.
—    Да ладно,—> миролюбиво сказал один из них.— Хватит тебе беспокоиться, не маленькие — не впервые рыбу везем. Вон тебя моторист караулит…
Катя даже не обернулась, пропустив мимо ушей шутку.
—    Смотрите, к обеду домой,— предупредила она еще раз.
«Вон какая она бывает!» — с уважением подумал Всеволод.
К стану они пошли вдвоем. Катя шагала, довольно улыбаясь,
играя концами синей косынки, брошенной на плечи.
— Сегодня рыбы взяли много — дядя Тимоша порадуется,— счастливо поделилась она.
Перед станом мягкая тропинка круто взбегала на вершину обрывистой скалы. Катя остановилась поправить туфли, выпрямилась и позвала:
— Посмотри!..
Отсюда проглядывался весь залив. Скалистый дальний бе-ег словно дымился лесами, синие волны катили от берега к берегу. И все более туманными становились очертания берегов, атя даже глаза зажмурила.
—    Хорошо? Тут в прошлом году художник картину рисовал, таренький, с палкой ходил. Он говорил, что лучше наших мест в видел.
Всеволод молча взял ее за руку и сжал пальцы. Катя, за-умчивая, притихшая, смотрела вдаль. Он потянул девушку себе. С минуту они простояли рядом плечом к плечу, впервые испытывая чувство волнующей близости и отрешенности от людей.
Катя повернула к Всеволоду лицо.
—    Ты что?
Так близки были ее желанные, чуть приоткрытые губы, из-под которых влажно блестела ровная полоска зубов, что Всеволод потянулся к девушке еще сильнее, но она мягко высвободила руку и, озорно’ улыбаясь, смотря ему прямо в глаза, прошептала:
—    Смотри — обожгу…
— Видали таких,— упрямо сказал Всеволод, ловя ее руки.
Улыбка сбежала с побледневшего лица девушки.
—    Сколько же видали?:— спросила она резко, гордо повернулась и Побежала по тропке к стану. Мелкая галька посыпалась из-под ее ног.
Однако у конца тропки она подождала Всеволода и пошла рядом. Но он понял, что Катя все еще сердита на него.
—    Пошутил я,— виновато признался он.
Катя внимательно посмотрела на него и медленно, предупреждающе сказала:
—    А ты со мной так не шути… Так ты с Нюшей шути. Она это любит.— И побежала к бригадиру.
Весь день Катя хлопотала на стане, изредка присаживалась возле Всеволода, перекидывалась с ним двумя — тремя словами, словно хотела его утешить, и опять убегала. Но Всеволод чувствовал, что она все еще сердится на неосторожно сказанные слова, все еще полна недоверия.
Под вечер вся бригада отправилась на вечернюю тоню. Перед этим Катя долго расспрашивала Мухаркина, где и как поставить на ночь невод.
С неводом провозились долго, к стану вернулись в темноте — на берегу уже горел костер.
Мухаркин тревожно спросил:
—    Как дела, Катерина?!
—    Хорошо, дядя Тимоша,—-устало сказала Катя.— Поставили… Мне работа бригадира легкой казалась. Ходи и покрикивай…
—    Немного криком возьмешь,— подтвердил Мухаркин.— Ты, Катерина, готовься. Неладно что-то у меня с ногой, как бы в больницу не положили.
—    Не справлюсь я, дядя Тимоша. Ты долго не лежи.
—    Мне и самому не в радость.
Подошла к костру Манефа Ивановна.
Ласкаясь, Катя попросила мать:
—    Гы уху сегодня сама вари. У меня руки, ноги не двигаются.
—    Да сиди, сиди,— согласилась Манефа Ивановна.— Куда тебя сегодня стряпкой, намаялась. Я все приготовила.
Всеволод раскрыл аккордеон и пробежал пальцами по клавишам. Мотив песни вырвался невольно, выдавая настроение музыканта. Нюша подхватила песню:
Как хорошо, закончив путь, В глаза любимой снова заглянуть…
Запели подруги. Только Катя сидела молча, прислушиваясь, и неясная улыбка бродила на ее лице.
После ужина девчата разбрелись по стану. Костер опустел.
Катя и Всеволод направились к берегу. У их ног лежала тихая вода, от нее пахло родниковой свежестью. Сзади стояли черные кусты. Искрилось звездами просторное летнее небо:
— Все еще сердишься? — спросил Всеволод.
—    Нет,—• беспечно произнесла Катя.
—    Не сердись,— попросил Всеволод, наклоняясь к ее лицу так близко, что мягкие волосы девушки коснулись его щеки.— Не сердись, Катя,— повторил он, вкладывая в эти слова всю силу своей любви.— Ведь это неправда…
Он обнял ее, совсем близко увидел доверчивые глаза и губами коснулся ее губ. Твердые губы девушки вдруг обмякли, 1 стали горячими, и всем гибким телом она потянулась к Всево-. лоду. Этот поцелуй был короток, как вскрик.
Катя тут же испуганно отшатнулась от него.
—    Уйди!..—беспомощно попросила она.
—    Катя!
— Уйди!..
Всеволод догнал девушку, схватил за руку, заставил остановиться и опять близко увидел ее глаза, и они поразили его выражением ласковой доверчивости.
—    Ну? Ты первый меня коснулся. Смотри же!..
Глаза ее блеснули в темноте.
—    Увезу я тебя, Катя!
—    Куда?
—    В нашу Мысовую.
—    А зачем? Мне и тут неплохо.
—    Тут я тебя не оставлю.
—    Ты меня спроси, поеду ли.
Но это были только слова. Глаза говорили другое — поеду, забирай в Мысовую, поеду, куда ты только хочешь.
— Пойдем,— попросила смиренно Катя.— Поздно… А мне завтра на тоню. Да и тебе пора плыть…
Впервые она тревожилась о нем.
Катя проводила его до лодки и простилась с ним на берегу.
Он оттолкнул лодку, но весел не взял. Ему чудилось, что девушка все еще стоит на берегу.
—    Катя! — позвал он тихо.
Она не ответила, но галька зашуршала под ее ногами.
—    Катя! До завтра…
—    До завтра…
Он тихо тронул воду веслами и поплыл, не торопясь, к «Дельфину ».
Далеко на мачте сверкали зеленый и красный огоньки. Всеволод тихо греб и думал, что жил он в Мысовой, ничего не зная о Кате, встретил ее, но чуть не потерял. А вот теперь нет для него дороже и ближе человека.
Смешная, предупредила: «Смотри же!» Разве он забудет этот доверчивый поцелуй, разве он может разменять такую любовь на другую? Уплывут они вместе осенью на Мысовую, зимой он поедет в Иркутск на курсы судовых механиков, заберет с собой и ее. Вместе будут! Это на всю жизнь — всегда вместе.
Но трудной оказалась эта любовь.
Иной вечер проходил так, словно Всеволода и нет на стане. Катя занималась своими делами, сидела у костра с девчатами, пела песни, на моториста не смотрела. Могла одной из пер-,вых, не простившись, уйти в избу. Всеволод, одинокий, шагал к берегу, садился в лодку и плыл к катеру, ругая себя за малодушие, слабость характера, давал слово • реже показываться в Харанцах.
Стоило, однако, Кате подойти к нему, бросить ласковое слово, и он забывал обо всем, что думал накануне.
Мухаркин, пролежав неделю в Усть-Варгузинской больнице, снова распоряжался в бригаде. Но теперь он чаще отлучался в Усть-Баргузин, уезжал на день — два в село, доверяя на это время бригаду Кате. Девушка за лето еще ярче расцвела. Потемнело лицо, глубже стали синие глаза, ярко заалели губы. Даже голос изменился, он словно звучал из глубины, волнуя Всеволода низкими переливами. Раздалась девушка в плечах, кофточка обтягивала упругую грудь.
«Заметно приближалась осень. Первые осенние туманы плавали по утрам над Байкалом, налетали холодные ветры и срывали пока еще редкие желтые листья. Словно костры, горели кусты шиповника. Рыбачки приносили из тайги грибы, ятоды.
Моторист не знал, как тревожно мечется Катя^ в те вечера, когда его не бывало в Харанцах, как одиноко (З^одит она по берегу, прислушиваясь, не заплещет ли под веслами вода, а то поднималась по крутой тропке на гору и смотрела на темный Байкал, искала мачтовые огни «Дельфина» возле Подлесного.
В один из таких вечеров мать, молчаливо следившая за дочерью, строго сказала:
—    Что ты парнем играешь, Катерина? Любит он тебя — и твое сердце ему открылось. Ох, доченька, счастье свое найти не легко бывает… Жизнь — это как крутой берег: упасть можно. Вот и смотри, где идешь. Не шути с жизнью-то…
Задумчивая сидела у костра Катя, обхватив острые колени руками, не пропуская ни одного слова матери. Сладко и тревожно волновал ее разговор. «Почему не приехал? Почему?» — думала она.
—    Хорошего человека беречь надо, — продолжала, мать. — Счастье на всю жизнь .ищут. А бабье счастье трудное, оно не всем дается. Я все вижу. Утром с Байкала глаз не сводишь, в доме сидишь, а сама слушаешь, не стучит ли катер. Первая на берег бежишь… Зачем же ты на ласковые слова к нему скупа?
— Мама, он меня в Мысовую зовет,— стыдясь, тихо призналась Катя.
Манефа Ивановна долго молчала, наклонившись к костру и вороша сучком золотые угли.
—    Дочь — всегда чужое сокровище,— грустно сказала она.— Думала, доченька. Обо всем думала. Тебе судьбу с хорошим человеком делить…
—    Страшно мне, мама,— прошептала еще тише Катя.
— Другая жизнь начинается, вот и страшно. Кончается твоя девичья вольность.
Мать грустно посмотрела на бледнеющий огонь, помолчала, не зная, радоваться ли признанию дочери.
Только через два дня появился в Харанцах Всеволод, встревоженный. Катя встретила его сдержанно.
—    Моторист на «Дельфин» возвращается, — сообщил Всеволод.
Девушка быстро взглянула на него, но тут же отвела глаза.
—    Сегодня уходим в пятидневный рейс в Сайгатку, рыбаков оттуда забираем. Последний мой рейс на «Дельфине», а потом назад, в моторно-рыболовецкую станцию. Что молчишь?
—< Слушаю…
—    О Мысовой я тебе говорил…
—    Давай лучше песни петь,— предложила Катя, оглядываясь на девушек.
Он заиграл, но скоро бросил, сидел у костра мрачный. «Забавляется тс- ько… Эх, Катерина!» А девушка думала: «А мне легко? Все вы, парни, только о себе думаете».
Моторист раньше обычного поднялся от костра и позвал Катю. Она, удивленная, встала и пошла за ним.
—    Посиди еще часок,— жалобно попросила Катя.
— Нет,— угрюмо отказал он.— Ночью пойдем, рейс далекий — машину надо проверить. Он взял девушку за плечи.
—    Чего молчишь? Скоро совсем уеду. Или только поиграла? Может, хватит? Говори!..
Она встрепенулась в его сильных руках, но он привлек ее к себе и поцеловал в пылающее лицо.
—    Говори же, Катя!..
—    Пусти…
Она вырвалась из его рук.
—    Опять обидел?
—    Через пять дней, говоришь, будешь?
—    Если вернемся…
—    А ты обязательно приплывай через пять дней. Все тогда Тебе скажу.
—    На весь день приплыву. Последний он у меня тут будет. Он опять хотел обнять ее, но Катя проворно отскочила.
—    Не обманывай, приплывай!
Всеволод хотел что-то сказать, но только махнул рукой и прыгнул в лодку.
Катя стояла у берега, слушала, как весла сердито разбивают воду. Быстро уходила лодка от берега.
Она вернулась к костру. Мухаркин сидел один, внимательно и, как показалось ей, осудительно посмотрел на нее.
—    Уплыл?
—    Ага!
—    Нехорошо проводила парня, Катерина! Обижаешь ты его.
—    Крепче любить будет.— Катя засмеялась и пошла домой. Эти пять дней она ходила как в тумане. Все валилось у нее
из рук. Ей хотелось, чтобы Всеволод был тут, рядом, покорный, ласковый, любимый. «Зачем я его так проводила? — укоряла она себя.— Что я ему обещала? Что я скажу, когда он приедет? А вдруг и не приплывет?»
Накануне назначенного дня с вечера над деревьями зашумел ветер. Он теперь налетал все чаще, прибавляя рыбакам хлопот. Опять Мухаркин, опасаясь за невод, поднял всю свою бригаду. Домой вернулись усталые, промокшие.
Катя с тревогой прислушивалась к плеску волн. Неужели разойдется непогода, помешает Всеволоду сдержать слово? Ночью она- несколько раз просыпалась. Ей чудилось, что уже наступило утро и слышен стук мотора. Нет, это шумели волны.
По-прежнему недобро гудели и стонали деревья, и уже грохотали волны, разбиваясь о берег.
Утром она поднялась раньше всех и побежала на гору, с которой любила смотреть на Байкал. Мрачные тучи, продираясь сквозь деревья, сползали с горы и летели над кипящей водой. Катя чувствовала их ледяное дыхание.
«Не приплывет!» — с отчаянием подумала она.
Девушка спускалась, входила в дом, но скоро опять, гонимая желанием увидеть Всеволода, поднималась на гору и смотрела на озеро. Большие волны, покрытые седой пеной, мчались к берегу. Временами тучи совсем закрывали воду. Качались и стонали дерейья. Ревел ветер.
«И завтра не приедет,— думала Катя.—Где сейчас «Дельфин»? Может, несет его по Байкалу, мотает от берега к берегу…»
— Хватит тебе бегать, — попробовала остановить Катю мать.— Потерпи денек — два… Не вечно гулять непогоде, будут и ясные дни.
Начался дождь. Сначала он зашлепал тяжелыми ртутными каплями, потом хлынул частым ливнем, стих на полчаса, опять зарядил. Еще ниже спустились тучи. Катя знала, что такой дождь и холод, как перед снегом,— признаки долгого ненастья.
На Байкал было страшно смотреть. Он бушевал. Высокие волны доплескивали почти до домов рыбачьего стана.
Сумерки спустились рано.
По мокрой тропинке Катя снова поднималась на гору. Мутный поток мчался ей навстречу. Жалобно кланялись сгибаемые ветром Деревья.
На вершине девушка остановилась.
Хмурые, грозные дали открылись перед ней. Вдруг она шагнула вперед и, схватившись за деревце, чтобы не упасть, повисла над кручей. Ей показалось, что на волнах мелькнула лодка.
Взлетела на волнах лодка, прояала на миг, снова взлетела на гребень, еле видная в густеющих сумерках.
Неужели это Всеволод?
Волны мотали беспомощную лодку, как скорлупу. Она приближалась к месту, где вода кипела возле подводнь’гх камней. Гребец взмахивал веслами, но казалось, касается ими только воздуха.
Катя со страхом следила за ним.
Лодка приблизилась к полосе камней.
Катя видела, как она взлетела на гребень волны и с размаху ударилась о камень. Во все стороны полетели щепки.
Голова пловца показалась среди волн, скрылась, показалась опять…
Не помня себя, Катя побежала по тропке, упала, расцарапа ла в кровь колени и ладони, вскочила, опять побежала, задыхаясь.
—    Лодка разбилась! Лодка разбилась! — кричала она, пробегая к берегу.
Ее вопль поднял весь стан.
Не раздумывая, Катя с разбегу кинулась в ледяную воду. Первая волна отшвырнула ее. Девушка захлебнулась, но снова кинулась в набежавшую волну и поплыла. Волны не давали плыть, швыряли и били. От холода перехватывало дыхание, не слушались ноги. Катя еще раз взмахнула онемевшими руками, и волна, накрыв ее с головой, ударила о камень.
Катя очнулась на берегу. Возле нее стояла Нюша, выжимая воду из платья. Мухаркин, ругаясь, торопил рыбаков с лодкой. Он косо взглянул на Катю и, прыгая в лодку, сказал:
— Доигралась!..
Катя следила за удалявшейся лодкой, плясавшей на волнах, и беззвучно плакала.
На берегу шумели.
Нюша сказала:
—    Успели, кажется…
Ничего не было видно, как ни вытягивала Катя голову. Но вот снова показалась лодка. Волны гнали ее к берегу. Она вынеслась на гальку, и сразу несколько человек выскочили и на руках понесли к избушке большое тяжелое тело с безвольно мотавшимися руками.
О Кате забыли.
Она лежала на холодном песке и плакала, все повторяя про себя: «Что я наделала!»
Манефа Ивановна опустилась возле нее и, тронув за плечо, сказала сурово и печально:
—    Спасли его!.. Идем… Смерти ты рукой махнула. Но пронесло ее.
Катя опустила голову. _